Жеральд Мессадье – История дьявола (страница 20)
Во всяком случае, сам Конфуций был религиозным человеком, ибо он молился, постился, присутствовал на религиозных церемониях, приносил жертвоприношения и клялся небом. И все же это не помешало ему отказаться от религии своей эпохи, анимизма, завещанного династией Инь, и описанных выше архаических культур, превратившихся со временем в магию и колдовство. Конфуций поступил так же, как и Лао-Цзы: он отказался от нее. Ничего удивительного в этом нет, ибо Чжуан-цзы[91] привел в своем философском трактате разговор, произошедший между ним и более старшим по возрасту Лао-Цзы, в котором Конфуций предстает сбитым с толку мудростью учителя. Но так как трактат составлен знаменитым учеником Лао-Цзы и назван по его имени, беседа (существует семь версий) протекала, возможно, несколько в ином русле.
Родившийся в 551 году до н.э.[92], то есть на семь лет раньше Будды, — о! счастливая эпоха — в обедневшей семье важного сановника Кун Фу-Цзы или Конфуция (на латинский манер) был реальным лицом. Известно, что он рано осиротел, и у него было трудное детство. Юноша рано начал зарабатывать себе на жизнь, берясь за самые низкие для аристократа работы. Талантливый самоучка, он, как известно, стал одним из самых образованных людей своего времени. Возможно, в этом есть и некоторое преувеличение, но этот человек обладал действительно исключительными способностями.
Ключ к пониманию его характера кроется в реакции китайского философа на голод и нищету из-за войн, которые непрерывно вели феодалы, на каторжный труд простого народа. Желая хоть чем-то помочь, Конфуций стал просвещать молодых людей, причем не навязывая своих догм, а стремясь развивать способности каждого и требуя быть с ним правдивым. «Любовь к людям — наивысшая добродетель, а умение их понять — наивысшая мудрость», — писал он в «Суждениях и беседах». И еще: «За четырьмя морями все люди — братья». Понятно, что христиане так же, как и, впрочем, сторонники других вероисповеданий, пополняли ряды сторонников Конфуция. Однако мы не найдем явных следов метафизики в проповедях учителя, который ее не признавал так же, как и логику, считая, что не с помощью слов следует постигать реальность.
Не отрицая даосизма, Конфуций отвергал мистические учения и магические формулы. Возможно, мудрец предчувствовал последствия:
«Учитель изрек: «Представьте человека, знающего наизусть триста поэм, которому доверили возглавить правительство, но он оказался не на высоте положения; тогда его послали послом за тридевять земель, но он не смог поддержать простой разговор. Так к чему ему знания?»[93]
И еще:
«Учитель произнес: «Святые? Однако мне ни разу не удалось увидеть хотя бы одного из них. Я был бы просто счастлив, если бы повстречал одного порядочного человека»[94].
Очевидно, Чжуан-Цзы понял намек и поспешил очернить превозносимых идеологами конфуцианства героев вместе с мудрецами, навязывавших обществу свою мораль и нормы поведения:
«Дао и его добродетели оказались недолговечными потому, что проповедовали стремление к гуманности и справедливости».
Невозможно более прямо высказать негативное отношение к конфуцианству с его претензиями на подчинение всех и вся воле разума, что порой напоминает заповеди Жозефа Прюдона.
Тем не менее конфуцианство было возведено в ранг официальной философии и имело большое число последователей. Одним из двух наиболее выдающихся учеников основателя религиозной философии был Мэн-Цзы, живший в период между 371 и 289 годами до н.э., то есть на сто лет позже Конфуция. Он не подводил теоретической базы под небесные или темные силы. «Небеса видят так же, как и люди. Небеса слышат так же, как и люди», — писал он. Другими словами, Небо знает не больше, чем простые смертные, живущие на Земле. Точно так же он высказался о вездесущности высших сил. Небесные силы, судя по всему, мало интересовали Мэн-Цзы. Как и его учитель Конфуций, он был больше занят тем, чтобы делать людей счастливыми при жизни, помогая им на пути самоусовершенствования. Ибо он верил в существование природной основы
Другой последователь конфуцианства, Зен-цзы, живший в III веке н.э., писал: «Человеку изначально свойственно зло. Мудрость и доброта приобретаются с большим трудом». Можно подумать, что его учение отражало семитские идеи о первородном грехе, вселенской ошибке. Ничего подобного. Кто был свидетелем этой ошибки? Во всяком случае, Небо исключалось, ибо не приходило на помощь к тому, кто помогал себе сам. Оно не могло быть, по его мнению, местопребыванием единого и вечного Бога, меньше всего походившего на человека, что, несомненно, отражало неодобрительное отношение Зен-цзы к христианству. Человеку не следует ничего ждать от Неба. Ибо оно живет своей жизнью. В отказе от метафизики, похоже, слышатся слова Пиндара[96]: «О, моя душа, не надейся на вечную жизнь, но используй все возможности!» Есть ли демоны на свете? Конечно, нет, ибо Зен-цзы не верил ни в чародейство, ни в магию, ни в пророчества и прочие суеверия. Он также отрицательно относился ко всякому обращению к сверхъестественным силам, которых, по его мнению, нет в природе и поэтому не может быть в религии. Предметом его философского учения стала земная жизнь. Он без конца призывал учеников к покорности и смирению, к обузданию своей мятежной натуры с целью самоусовершенствования, что в конце концов позволит обходиться без царствующих особ. «Когда каждый индивидуум, подчиняясь воле другого человека или же выполняя свой долг, найдет себе достойное место в жизни, никому не будет нужен император, восседающий на троне, словно навозная куча».
Теоретически буддистам в этих условиях оставалось мало места для распространения своего учения. Однако они не упустили своего шанса в III веке до н.э., сумев одинаково хорошо приспособиться как к даосизму, так и к конфуцианству. Император Азока (правивший на индийском полуострове с 321 по 297 гг. до н.э.[97]) первым в мире направил своих миссионеров на Цейлон, затем в Юго-Восточную Азию, где обращенными в новую веру стали племена хмонов, далее в Бирму, Камбоджу, Сиам, а потом и в Южный Китай. Еще до наступления V века буддизм пришел на Яву и Суматру. До сих пор неизвестно, как учение Гаутамы проникло в Центральную Азию. Тем не менее оно распространилось почти повсеместно в бассейне Тарима и, смешавшись с местными обычаями, культурой, религией и подвергнувшись влиянию множества языков, претерпело значительные изменения[98].
Было бы удивительно, если бы произошло наоборот, ибо на буддизм здесь оказали влияние маздеизм древних персов[99], евангельское учение, несторианство[100], местные религии, а начиная с VIII века ислам. В Китае буддизм завоевал весьма прочные позиции, в особенности во времена династии Хань (одному из императоров, Мингу, приснилось золоченое и летающее божество, которое он принял за явление Будды). Но это уже был не буддизм в чистом виде, а в значительной степени ассимилирующийся с местным даосизмом и претерпевший изменения под влиянием местных суеверий[101]. В Китае буддизм получил новую жизнь, где даже образовалась новая секта «Чистая земля»[102], согласно которой можно было добиться воскрешения в раю, то есть на «Чистой земле», если, предавшись медитации, повторишь с десяток раз имя будды Амирабха. Безусловно, путь в рай был усеян лепестками роз и очень напоминал торговлю христиан индульгенциями.
Даже зная о том, сколько денег пришлось заплатить за такую популярность, все же удивляешься успеху принесенной со стороны религии. Однако он вполне объясним: если буддизм, отрицая существование души, задевал как культ предков, так и понятие даосистов о двух душах[103], новая секта объявляла душу нетленной. Нирвана была Освобождением[104]; теперь они заявляли, что она бессмертна[105]. Если Будда призывал придерживаться «Срединного Пути»[106], не исключавшего в то же время страсти, они, напротив, проповедовали необходимость отказа от всякой чувственности, что еще больше сближало с даосизмом. Наконец, они делали акцент на такие добродетели, как милосердие и сострадание, что делало их похожими на последователей Конфуция. Другой пример уступки: перевоплотившись в Авалокитешвара, Будда меняет пол и становится богиней-матерью Куань Инь, в то время как на Тибете она зовется Белая Тара. Однако полного перевоплощения здесь все же не было.
Китайский буддизм под влиянием конфуцианства становится все более прагматичным и даже, можно сказать, приземленным: монастыри управляли маслобойнями и складами, ремонтировали дороги и даже занимались торговлей и ростовщичеством[107].
Но нигде мы не найдем упоминания первородного Зла, а тем паче дьявола: так, секта тьен-тай верила, что в каждой пылинке содержится целый мир[108]. Разве можно отыскать дьявола в каждом зернышке риса?
И даже тогда, когда во времена династии Тань буддизм стал государственной религией и монахи, словно вынужденные продлевать разрешение на работу в странах западной демократии эмигранты, обращались к чиновникам-конфуцистам за документами, подтверждающими их обращение в сан (ибо знаменитая китайская бюрократия родилась отнюдь не вчера), никто не усматривал уловки дьявола. Возможно, этого хотела сверхъестественная сила, сделавшая так, чтобы государственная машина без раздумий принимала решения; но люди, в руках которых оказалась сосредоточена власть, были воспитаны на даосской, конфуцианской и непосредственно буддийской идеологии: они с трудом бы поверили в существование Злого духа. И по сей день встречаются суеверные люди, полагающие, что недовольные своей участью души умерших донимают их, и они бегают по шаманам, которые в обмен на звонкую монету делают жертвоприношения и творят заклинания, чтобы призраки вернулись восвояси. Ничего не поделаешь: невежественные люди всегда суеверны. Впрочем, власти терпимо относятся к подобной практике, ибо она гарантирует им спокойную жизнь. Для правительственных чиновников, как и для самого государства, главным остается достижение согласия, а не разлад в обществе. И даже когда в Японии в XX веке деятельность секты дзэн[109], получившей в дальнейшем неожиданно широкое распространение в Калифорнии, имела скандальную огласку, то и тогда никто не усмотрел козней дьявола.