Женя Юркина – Последний хартрум (страница 88)

– Нам нужно спешить, – напомнила Флори. – Дождь начнется через час.

Дарт отпустил ее, снова став хмурым и серьезным.

Они вернулись к тровантам и проложили ряд по периметру, за работой обсуждая защиту других безлюдей. Дом ненастий, как стратегически важный безлюдь, Рин взял на себя, а Дес отправился ему помогать. Бильяна хлопотала в Рогатом доме, ухаживая за пострадавшими.

Они так увлеклись, что перестали следить за временем, и обрушившийся ливень застал их посреди двора. Обычный дождь всегда можно было предсказать заранее, почувствовав его приближение, но тот, что был вызван благодаря Дому ненастий, возникал резко, без всякого предупреждения.

От ледяного душа перехватило дыхание. Они побежали обратно в дом и, промокшие до нитки, скользнули в оранжерею, где жаркий воздух и трубы, проходящие под полом, помогли бы немного согреться.

У входа их встретил сладкий аромат жимолости, чьи вьющиеся плети, спускаясь с потолка, образовывали в дверях занавес. Через стеклянный купол, заключенный в металлический каркас, в оранжерею проникал мягкий лунный свет. Здесь не было ровных цветочных рядков и упорядоченных клумб с табличками; все росло стихийно, свободно, без границ и препятствий.

Свет в хартруме Дарт зажигать не стал, чтобы не тревожить безлюдя, и бесшумно следовал за Флори в глубину оранжереи по вымощенной дорожке, ведущей к фон- тану.

Впервые оказавшись в сердце Дома с оранжереей, она с интересом изучала пространство. Ее внимание привлек старый картотечный шкаф, заполненный душистыми гиацинтами, нежными фиалками и азалиями. В ящиках поменьше, непригодных для цветов, стояли аптекарские склянки и пузырьки с различными отварами, целебными мазями и бальзамами. Бильяна готовила их сама.

Они прошли чуть дальше и добрались до кованой лестницы; спускаясь с верхней галереи, она спиралью ввинчивалась в пол. Ее нижние ступени оплетала паутина плюща, который разросся так буйно, что его лозы протянулись по каменным плитам, укрыв их сплошным зеленым ковром.

– Осторожно, лестница едва держится, – предостерег Дарт, стоило Флори взяться за перила. – Ей не пользовались лет двадцать.

Она примостилась на ржавых ступенях и немного покачалась влево-вправо, проверяя прочность конструкции. Что-то над ухом и впрямь заскрипело, грозясь развалиться в любой момент. Решив не рисковать, она осталась внизу и сняла туфли, полные дождевой воды.

– И что же, ты никогда не бывал наверху? – Флори окинула взглядом ограждения галереи. В полумраке они, белые и торчащие, как кости, напоминали хребет огромного животного.

– Хартрум не место для забав.

– Это цитата из Протокола? – усмехнулась она. – А чулки здесь сушить можно? Или они осквернят священную картину?

В оранжерее послышался хруст стекла, будто кто-то в тяжелых ботинках шагал по осколкам. Безлюдь отзывался на ее слова, хотя Флори и не знала, какая эмоция скрывается за этим. Осмелев, она по-хозяйски повесила чулки на перила, притворяясь, что не замечает, как Дарт наблюдает за ней. Он смотрел на нее пристально, словно хотел прочитать мысли, а затем стал улыбаться так, будто все-таки прочитал.

– Что? – с вызовом спросила она, изогнув брови.

– Непривычно видеть тебя такой.

– Без чулок? – Вытянув оголенные ноги, она пошевелила пальцами ног.

– Забавной.

Флори разочарованно фыркнула. По ее соображениям, она должна была выглядеть соблазнительной, игривой и манящей, а Дарта это, оказывается, просто забавляло. Невольно она поправила мокрые волосы, дабы убедиться, что торчащие уши надежно спрятаны и никак не портят ее вид. Вместе с неуверенностью к ней вернулся колючий озноб, напомнивший, что воздух здесь слишком влажный, чтобы за короткое время высушить одежду. Точно уловив ее мысли, Дарт сказал:

– Под оранжереей проходят трубы с горячей водой. Одежда быстрее высохнет на полу.

– Хочешь, чтобы я разделась прямо тут?

– Это слишком очевидно, да? – Он засмеялся, пытаясь скрыть неловкость, не скрывая самой правды.

Флори избавила себя от необходимости отвечать. Медленно ступая по мягкому ковру из плюща, она подошла к Дарту и остановилась в паре шагов от него.

– Поможешь?

Он перестал нервно смеяться, когда Флори повернулась к нему спиной.

– Если это шутка, то очень жестокая, – хрипло сказал он, воюя со шнуровкой ее корсета.

– Я сама серьезность.

Казалось, он раздевал ее целую вечность. Знай она, к чему все придет, выбрала бы просторное платье без пуговиц, из которого можно выпорхнуть легко и изящно, как птичка. Но Дарту пришлось возиться с настоящей броней ее дорожного наряда: корсетным поясом, блузой с десятком мелких пуговиц, – и он терпеливо расстегнул каждую, – затем юбкой с неудобным замком на крючках, нижней юбкой из хлопка… Под ногами оказалась целая гора одежды, и вся принадлежала ей.

– Так нечестно, – капризно протянула она, оставшись в одной сорочке.

– Флори, прекращай свою игру, – сказал Дарт хмуро. – Мне и без этого сложно сдерживать себя.

Она развернулась в его руках быстро, точно веретено.

– Так не сдерживайся, – прошептала она. – Я твоя свобода, Дарт.

Это было уже слишком даже для его железной выдержки, которой он гордился мгновение назад, а в следующее привлек Флори к себе и поцеловал. Непослушными пальцами она долго, неуклюже пересчитывала пуговицы на его рубашке, пока он сам не освободил от одежды их обоих.

Они опустились на пол, устланный плющом. Листья оказались мягкими и упругими, точно бархатными, и тихим шелестом отзывались на каждое их движение.

Объятия Дарта были такими крепкими, что ключ, висевший у него на шее, вонзился ей в кожу, словно печать, оставляющая оттиск.

– Сними его, – попросила она, и Дарт замер, нависнув над ней в растерянности. Если вещи носить долго, они становятся второй кожей, частью тела и перестают восприниматься отдельно от него. – Ключ.

– Лютены не должны так делать…

– А благовоспитанные девушки не должны делать так. Но вот она я.

Больше он не спорил и, сняв шнурок, аккуратно положил его на верх картотечного шкафа, словно боялся потерять. Но даже после Флори чувствовала фантомное присутствие ключа, как будто напоминание о том, что Дарт по-прежнему лютен и нарушает Протокол. Они оба предавали принципы, которым долго следовали, и Флори, неожиданно для себя, находила это весьма приятным.

На секунду Дарт оторвался от нее, чтобы посмотреть в глаза и спросить:

– Ты уверена?

Она отстранилась, чем привела его в замешательство, граничащее с разочарованием. Флори едва сдержалась, чтобы не улыбнуться, поскольку то, что она собиралась сказать, следовало говорить, сохраняя серьезность.

– Даэртон из Голодного дома, – начала Флори, нежно коснувшись его щеки, – находясь в здравом уме и четко осознавая, что мы нарушаем треклятый Протокол, я хочу сделать именно это. Сейчас. С тобой. Мне нужно подписать какие-то бумаги?

– Где-то завалялся журнал для посещений.

Она засмеялась, и его губы поймали ее смех.

Ее дрожащая рука дотронулась до его плеча, опустилась на грудь, под которой одновременно существовало два учащенных ритма, дыхания и сердца, но тут же была перехвачена и возвращена обратно.

– Прости, – пробормотала Флори, решив, что сделала ему неприятно.

Она не могла думать об этом дольше секунды, когда чувствовала тяжесть его тела, жар ладоней и горячее дыхание на своей коже. Все, что он делал, разжигало в ней что-то дикое и запретное, чему хотелось поддаться. Дарт провел кончиком языка по ее шее снизу вверх, прикусил мочку уха и прошептал столь бесстыдные слова, что Флори вспыхнула как спичка.

Воздух казался чересчур густым и жарким. В нем витал аромат меда и трав, который оставался на коже липким теплом. Оно разливалось по всему телу, сладко отдавалось в голове и скручивалось узлом внизу живота. Листья плюща мягко пружинили под их сплетенными телами. Тяжело дыша, Дарт повторял ее имя, и всякий раз оно звучало по-разному: как выдох, стон, мольба, шепот…

Фло.

Ее руки свободно скользили по его телу, но, когда снова оказались на груди, он убрал их грубым движением и, крепко обхватив запястья, прижал к полу. Это было словно удар молнии: так резко и неожиданно, что болезненные воспоминания отозвались в ней. Почувствовав напряжение, он сам отпустил ее, бормоча рассеянные извинения, и предоставил свободы больше, чем она была готова принять.

– Прости, я такая неуклюжая.

Она ощутила себя тяжелой и неповоротливой, будто одеревеневшей, но его прикосновения убедили ее: что бы она ни сделала – это не будет ошибкой.

– Ты прекрасна, Флори.

В тот миг она вспомнила танец в саду. Она была робкой, нескладной, а он – таким естественным и свободным. От близости с ним кружилась голова и дрожали колени. Сейчас она испытала нечто подобное – это был танец, в котором она будто бы утратила телесность и стала самим движением, подстраиваясь под его ритм, заставляя его дышать часто и рвано и впиваться пальцами в ее бедра.

– Я люблю тебя, – едва выдохнул он, и она эхом повторила его слова.

Их липкие, разгоряченные тела переплелись, будто стебли, и проросли друг в друга. Не желая нарушать эту связь, они долго лежали в темноте: неподвижно и беззвучно, слившись с окружением и ощущая себя частью оранжереи, ее полноправными обитателями.

– Нужно одеться, – забеспокоилась Флори. – Пока Бильяна не пришла.