Женя Юркина – Одноглазый дом (страница 82)
– Я не всегда был таким, – он словно оправдывался за свой вид. – Когда мне было восемь, приютский повар поймал меня за воровством хлеба и приложил к раскаленному котлу. О, сколько насмешек и отвращенных взглядов я получил за все следующие годы. Вот чем я заслужил силу, которую дал мне безлюдь. – Он ткнул пальцем в щеку, пораженную ожогом. – Так что не смей называть меня трусом! Иначе я исполосую твое личико так, что тебя не узнает твоя мать! – Он наигранно ахнул и, скорчив виноватую гримасу, добавил: – Ах да, она же мертва…
– Ты мерзок, – бросила Флори.
– Мне талдычили об этом все приютские.
– Они говорили не об ожогах.
Притворщик ничего не ответил, только сплюнул на пол, будто желчь от сказанных слов скопилась у него на языке. Офелия наблюдала за ним, и его фигура медленно размывалась, теряла очертания, словно окутанная туманом. Она заплакала, не в силах слушать, с какой издевкой Эл рассуждает о смерти: так мог говорить лишь тот, кто никого не любил и не терял. Своими всхлипами Офелия привлекла его внимание. Притворщик склонился над ее ухом и хрипло, перевирая мотив, пропел:
Было ли это простым совпадением или подлым ударом под дых, но Элберт «утешил» ее словами из сиротской колыбельной. Когда-то в приют попала музыкальная шкатулка с этим надоедливым мотивом, где из нее сделали традицию. Каждую ночь, перед сном, сиделка совершала обход: заводила механизм и, пока мелодия играла, стояла в дверях, строгим взглядом скользя над кроватями. Потом она уносила шкатулку в следующую спальню – и там ритуал повторялся. Гулкое эхо разносило отголоски надоедливого мотива, так что одним прослушиванием дело не ограничивалось… За годы беспрерывной работы механизм износился и стал играть с перебоями. Бывало, шкатулка прерывалась на середине, а иногда доигрывала мелодию, хрипя и заикаясь. В моменты, когда механизм глох, сиделке приходилось допевать за него. Так приютские узнали, что у колыбельной есть слова и что у сиделки такой скрипучий голос, что иногда его можно спутать со звуками старой шкатулки. За месяц жизни в приюте они заучили эти слова наизусть.
Элберт с нескрываемым удовольствием посмотрел на них. Ему явно нравилось вызывать самые ужасные чувства, словно бы он питался болью, страхом и слезами.
– Почему у вас такие печальные лица? Длинноименным не положено грустить. – Он засмеялся, а потом рявкнул: – А вот и нет! Если я захочу вас прикончить, то ни одно поганое имечко вас не спасет!
Он небрежно покрутил нож на ладони, пару раз рассек им воздух, точно хотел нагнать страху, но едва не выронил его из рук, когда двери гулко громыхнули. Появление патлатого, притащившего ворох бумаг, испортило все представление. Повинуясь молчаливому жесту Элберта, он подсунул документы Флориане:
– Нужна подпись.
Она спросила, что это, – как будто у нее был выбор: подписать или нет. Эл с кривой усмешкой ответил:
– Разрешение владельца на продажу товара, добытого в недрах безлюдя, и оттиск удостоверяющего жетона. Без этого серьезные компании не будут иметь с тобой дело. – Он нервно дернул головой и приказал: – Подписывай.
– У меня руки связаны.
Он сделал жест в адрес приспешника, чтобы тот освободил руки пленнице. После ей подсунули документ и чернильную ручку, и Флори поставила свою подпись.
– Подавись своими деньгами, – в сердцах выпалила она.
Элберт метнулся к Флориане, и Офелия испугалась, что в ответ на такую дерзость он сделает что-то жестокое.
– Ты и вправду думаешь, что все из-за денег? О нет. – Эл коснулся острием ножа ее носа и отстранился. – Людям нужно показать их место. Жадный до денег должен их лишиться, тщеславный должен быть обесчещен, а тот, кто всю жизнь терпел лишения, достоин получить свое.
– А что должен убийца? – с вызовом спросила Флори.
Это была не смелость, а безрассудство. Офелии хотелось закричать на сестру, заставить ее замолчать, чтобы не провоцировать Элберта.
– Кого тебе так жалко? – Он нахмурился. – Паучиху, в чьих сетях сгинула не одна жертва? Мародера Сильвана? Может, тебе жалко главу Общины, что принимал людей за домашний скот и кормился за их счет? Или старину Франко, который плел интриги за спиной домографа?
– Всех, – коротко ответила Флори.
Элберт отвлекся, чтобы отдать новый приказ, и подельник ушел, чтобы проверить, все ли готово к отплытию. Притворщик продолжил свою речь. Ему незачем было объясняться перед пленницами, однако человек, так долго прятавшийся в тени, не мог насытиться тем, что обрел публику. С наслаждением он смаковал подробности: как наивно Мео открыл дверь в тоннели; как легко Паучиха предала безлюдей ради своего мнимого спасения; как жадность Сильвана привела его к смерти; как глава Общины прознал о делах Элберта и поплатился жизнью за то, что запросил слишком много. Жертвы были доверчивыми, отчаянными, алчными и тщеславными людьми. Госпожа Прилс сочетала в себе эти качества, но до сих пор была жива – возможно, потому что служила связующим звеном. Под видом ее брата Элберт мог появляться в доме Прилсов и вести свою игру. Тупая богачка, как он ее называл, приходила в Общину каждые выходные, щедро одаривая монетами местную детвору, а пару раз явилась в сопровождении братца. Вот тогда к Элберту пришла идея: под видом Сильвера Голдена прийти на званый ужин к Прилсам и украсть все, что не приколочено. Однако в тот вечер нашлось дело покрупнее: сама судьба свела его с господином Гленном.
– Я одурачил их всех! – самодовольно воскликнул Элберт. – Сделать это несложно, когда вместо головы у людей денежные мешки.
– А у тебя пустой мешок вместо сердца! – не сдержалась Флори.
– Только не говори, что тебе жаль и безмозглую Прилс! – Он заглянул ей в лицо, будто хотел узнать ответ до того, как его услышит, и поразился своему выводу: – В самом деле, святоша? После того, как она оболгала тебя и отправила за решетку?
– Откуда ты… – Флори замолчала. Мрачная тень осознания пролегла на ее лице. – В тот вечер ты был в доме под видом Прилса?
Самодовольная ухмылка перекосила и без того кривое лицо.
– Ловко я, да? Одним брошенным слухом отвлек лютенов, убрал с пути Прилса, чтобы порезвиться в его доме, и нашел, чем занять благородного спасителя Дарта.
– И все это ради щепотки табака?
– Зато теперь, как видишь, – он развел руками в стороны, – Дом-на-ветру дышит гостеприимством.
Им, пленницам, привязанным к стульям, сложно было судить о радушном приеме.
Небрежные фразы Элберта постепенно раскрывали все загадки. Ему нравилось говорить об этом, демонстрируя свой пытливый ум и коварство. Он хотел сказать что-то еще, когда в комнату ворвался патлатый.
– Двое! На пирсе! Нашли баржу! – задыхаясь, выдавил он. Очевидно, ему пришлось бежать, чтобы поскорее донести известие.
Элберт резко повернулся к Флориане, преисполненный злости.
– Мне нужны документы.
Флориана молчала, и Офелия знала, что кроется за этим. Она тянула время, надеясь на помощь. Дарт и Дес уже нашли баржу – и, возможно, поймут, что местоположение судна указывает на убежище самого Элберта. Судя по тому, как быстро патлатый вернулся, Дом-на-ветру стоял где-то неподалеку от порта. Пока Эл пытался заполучить документы, у остальных был шанс что-то предпринять. Кажется, он сам понимал это. Треклятые бумажки связывали его по рукам и ногам. Он не мог сбежать без них и найти тоже не мог, отчего злился. Попытка разговорить и запугать Флори ни к чему не привела. В очередной раз не получив желаемое, он решительно приставил нож к горлу Офелии.
В глазах Флори появился неподдельный страх. Как бы она ни хотела помешать Элу, их загнали в тупик. Они обе знали, что рука его не дрогнет, если он решит исполнить угрозу.
– Документы! – рявкнул Эл, теряя терпение.
– Они у меня. – Внезапно знакомый голос эхом прокатился под сводами потолка.
Офелия хотела обернуться, но вовремя вспомнила, что к ее горлу приставлен нож и любое неосторожное движение может привести к неприятным последствиям.
– Кто это к нам пожаловал из тоннелей? Неужто сам домограф? – заискивающе спросил Элберт. Его тон резко поменялся, став строгим и грубым, когда он сказал: – Стой на месте, иначе перережу девчонке глотку.
– У меня нет оружия, – отозвался Рин.
– Ты идиот, раз пришел безоружным.
– Я здесь, чтобы договариваться, а не сражаться. Я отдаю документы – ты отпускаешь пленниц.
– Могу отпустить только одну. Вторая останется, пока я не отплыву.
Рин на такие условия не согласился.
– Ты можешь отпустить их и оставить меня, – предложил он.
– Думаешь, я поведусь на такое? Обменяю хилую девчонку на того, кто может оказать сопротивление? – Элберт захохотал. – Я вовсе не дурак. Не дурак
– Умница, – сухо сказал домограф. – Занесу это достижение в твое личное дело. Сразу после списка всего, что ты совершил.
Рука Элберта дернулась, и лезвие ножа опасно надавило на горло. Офелия замерла, боясь пошевелиться.
– Итак, один документ – одна девчонка. – Решимость в его голосе означала, что он не пойдет на уступки и спорить с ним бесполезно. – Равнозначный обмен. Или ты можешь отдать мне что-нибудь за вторую? Например, свой жетон домографа? Он бы пригодился, чтобы обосноваться в столице.