Женя Озёрная – Сломанный капкан (страница 2)
Мира пыталась растереть комок, поселившийся в ложбинке между ключицами. С каждой минутой гул университета всё сильнее и сильнее отдалялся от неё, а тело становилось легче и легче. Когда она выйдет к доске и начнёт свою речь, её полностью окутает пелена. Так безопаснее.
– Мы с Тёмычем потом в свой корпус, лабу доделывать, – прорезался из реальности голос Лёши.
– Ну-у, – протянула Юлька. – Мир, а ты потом куда?
Мира не успела ответить, как Лёша поймал за плечо проходившего мимо высокого растрёпанного парня в чёрной рубашке и протянул ему руку.
– О, а вот и… Эй?!
– Утро доброе. – Тот, кого Лёша назвал Тёмычем, сунул руки в карманы, надел на себя улыбку и схватил девушек взглядом.
– Приве-ет, Артём, – потеплела Юлька и метнула взгляд в сторону подруги. – Это Мира.
– П-привет, – отозвалась эхом Мира.
Гул коридора окончательно померк, и в глаза ей врезался узор на рубашке Артёма – мелкая белая клетка. Мира машинально оправила платье одной рукой и продолжила будто бы не своим голосом, обращаясь уже к Юльке:
– Я сегодня свободна. Давай потом в сквере посидим.
– Да, только сначала зайдём за кофе и ещё за…
– Пироженками.
– С вишней! – Юлька вновь метнула в Миру искорку из глаз.
– Кого она больше любит, тебя или пироженки? Смотри, а не то… – Артём ткнул приятеля в бок и махнул головой в сторону лестницы.
Лёша молча хлопнул его по плечу, потрепал Юльку по голове и пошёл к спортзалу.
Юлька отошла посмотреться в зеркало, а Мира теперь уже взаправду вернулась к речи, и больше её ничего не прерывало до тех пор, пока не пришёл профессор Полев. Невозможно было не почувствовать момента, когда в коридоре появлялся этот человек, сочетавший в себе твёрдость и редкую жизнерадостность.
Полев был одним из самых деятельных людей, которых Мира когда-либо знала, и на гумфаке ему в этом не было равных. Заведование кафедрой русского языка, конференции, конкурсы и гранты, монографии и сборники – всё это так занимало его самого, что он не мог не делиться со студентами своей энергией. В каждом человеке, который встречался ему на пути, Полев видел того, кто может так же, как и он, наслаждаться жизнью и без меры любить что-то своё, – и это было приятнее всего. Он и на зачёте не изменил себе – искусствоведам первого курса предстояло выступить с речью о чём-то, чем они увлечены, и увлечь этим своих однокурсников.
Профессор открыл аудиторию, приостановился сбоку от двери и слегка подался вперёд, протянув ко входу раскрытую ладонь.
– Коллеги, прошу!
И студенты – кто-то с нетерпением, а кто-то нерешительно – стали по очереди шагать в аудиторию.
– Юль, скажешь потом, как оно? Только честно, умоляю, – попросила Мира.
– Да когда ж я тебе неправду говорила…
В самый последний момент Мира боковым зрением увидела, как Артём, уже будучи вдалеке, оглянулся напоследок и скрылся в коридоре.
***
– Ты куда это? – в глазах Лёхи мелькнуло замешательство. – Мы зачёт идём ставить или нет?
– Сейчас, погоди.
Артём украдкой оглянулся, поудобнее натянул ремень сумки на плечо и двинулся в сторону кафедр гумфака. Он шёл, совершенно не стесняясь того, что звук его шагов наполняет уже опустевшие коридоры трескучим эхом, подходил к каждой табличке и прищуривался. И где эта его Юля учится? Кафедра русского языка… Кафедра теории и истории литературы… Кафедра мировой истории и истории России… Кафедра общей и социальной педагогики… Кафедра философии… О, вот. Кафедра искусствоведения.
Артём тряхнул головой и сделал шаг влево от двери. На стенде чего только не висело.
Артём упрямо бежал взглядом по списку студентов до тех пор, пока внутри не вспыхнуло редкое, но такое желанное для него чувство – будто бы он выбил страйк в боулинге. Осокина Мирослава Геннадьевна.
– Молодой человек, вас что интересует? – Из-за приоткрытой двери кафедры выглянула девушка и осторожно посмотрела на Артёма.
Ох уж эти лаборантки. То, что его интересовало, он уже нашёл. Артём сфотографировал список, круто развернулся и пошёл в сторону спортзала. Спросившая его осталась стоять в дверном проёме – и, уходя, он чувствовал на себе её взгляд, что нисколько его не волновало. Теперь можно было идти за зачётом – украдкой вспоминая кое о чём приятном, припасённом напоследок.
***
Ну наконец-то он свалил. Артём собрал рукой занавеску на входе в дом и захлопнул дверь, а потом сбросил сумку и стал закрываться на замок. В спину ему упёрлась взглядом бабушка. Она сидела тут, на веранде, и смотрела телевизор, а на плите у неё уже что-то выкипало.
– Куревом откуда несёт, а? – Бабушка принюхалась и с упрёком уставилась на него.
Его и самого выворачивало от запаха сигарет, но заставить Лёху не курить хотя бы при нём было нереально.
– Да этот, баб, – отмахнулся он, заходя в ванную. – Я ж не дурак. У тебя плита.
Намыливая руки у раковины, Артём уставился в зеркало – видок, конечно, потрёпанный. Когда он вышел из ванной, бабушка уже ставила на стол тарелку. В этот раз были макароны с тефтелями – сейчас самое то.
– Ну что? – Бабушка налила в кружку компот.
– Поставили, – довольно ответил Артём и подвинул кружку к себе.
– И много тебе ещё?
– Два, и тогда к сессии допустят.
Ему всегда было приятно возвращаться домой – и расслабляться. Не держать удар, а просто быть. Отдыхать, копить энергию и решимость, чтобы потом в новый день с новыми силами бросаться в жизнь.
– Я в логово твоё зашла сегодня. – Бабушка упёрла руки в боки.
Сложный у неё всё-таки был характер – иногда приходилось осаживать, если чересчур лезла в его дела. Хотя ладно уж, характер – это у них было семейное.
Артём с ухмылкой посмотрел на бабушку, и она продолжила:
– Ну сделай уборку уже, в конце концов. Самому приятно разве?
– Да, да, во всём права, – ответил он, чуть не давясь едой. Даже эти претензии не мешали её любить.
Доедал он молча – и бабушка тоже молчала, просто сидя на стуле напротив и глядя на то, как он ест. Интересно, вот что у неё было в голове в эти моменты? Выглядело так, будто он, садясь за стол после трудного дня и поедая то, что она приготовила, становился в её жизни сам по себе важнее, чем что угодно ещё. Настолько, что она на какое-то время забывала даже про телевизор с его сериалами.
Только когда Артём стал мыть тарелку, бабушка бросила:
– Сегодня помяни так.
И эти слова по нему ударили. Прошло уже девять лет с маминой смерти, и сегодня он уже не раз думал об этом. Но мысль о том, что это всё-таки не враньё, каждый раз гремела как гром среди ясного неба и заставляла его не верить. Но верить было надо – как иначе тогда жить в этой реальности.
– А двенадцатого тогда съездим, – добавила бабушка. – И посидим как следует. На Красну горку-то.
Боль осела где-то пониже горла. Боль, и теперь ничего больше. А бабушка казалась спокойной, как будто всё так и надо было. Надела очки, села в кресло напротив телика и взяла вязание. Вот это уже было на весь вечер, и Артём с болью остались вдвоём.
***
Голоса из телевизора притихли, и старческий запах тоже угас. Спорить сложно – убраться надо. Но сейчас было совсем не до того. Завтра.
Артём взял с полки розовый фотоальбом с глупыми блестящими сердечками и открыл его. С первой же фотографии на него смотрела она – совсем молодая. С ним на руках. Дурацкий свитер, какие давно уже не носят, рыжевато-русые волосы, чуть вздёрнутые брови. Она смотрела и даже предположить не могла, что оставалось восемь лет до того, как Нагины все втроём – бабушка, мама и он сам – узнают то, что узнали. И девять лет до того, как…
Она умерла, когда ему было десять. Забрала с собой все ответы на вопросы, которые он мог бы ей задать, но так и не успел. Теперь ему оставался только её точный, по-настоящему нагинский взгляд. Почти так же на него смотрит бабушка – и так смотрит на мир он сам.
Никакие гены отца в нём этого не перебили. А ведь отец и в буквальном смысле бил её своими руками, швырял ей в лицо слова о том, что Артём этот непонятно чьё отродье.
Он мог бы пойти за ним, по его пути, и её возненавидеть. «Карьеристка нашлась, – говорил отец, морщась. – Ходит она там, хвостом крутит». Говорил, а потом кричал, а потом бил её. А когда она начинала собирать вещи, снова говорил, только уже в другом тоне и другими словами. И она, хлопая мокрыми ресницами, раскладывала вещи из сумок по местам. А он кричал ещё и ещё…
Сил не хватило ненавидеть его за этот крик – только презирать. И когда пришло время, Артём снова стал Нагиным на бумаге, хотя на деле был им всегда. Когда-нибудь, можно надеяться, такой взгляд, как у него, бабушки и мамы, будет у кого-нибудь ещё – и он сам устроит его или её жизнь по-другому. Там, где можно будет выбирать, он сделает то, что нужно. А пока он не выбирал – ни альбома с глупыми блёстками, ни того, что мама умрёт от рака, ни такого отца.