Женя Каптур – Вихорево гнездо (страница 3)

Прошла травница под вихоревыми гнездами, обогнула дом конечный да так и обмерла, рот свой разинув. Предстала взору Пыли картина красочная: поля тыквенные, а на полях тех Сивуня, бык ее родный, бесчинство учинил. Пожрала часть тыкв скотина ненасытная, а что сожрать не смогла – рогами перепахала да копытами в землю втоптала. Сгинул урожай тыкв с общинных полей. Помилуйте, Боги!

Эх, поделом распрягала! Знала ведь девушка, чем дело кончится. Стоило Сивуне избавиться от «оков», как он враз отправлялся в самоволку. Наглый, спасу нет! А привяжи быка – и того хуже будет: силушка у Сивуни ого-го, коль ему куда-то надо – попрет напрямик вместе с телегой, или столбом. Или створкой ворот. Даже забор перемахнет! А вот что опосля сделается с тем забором, телегой или столбом – додумайте сами.

Свистнула Пыля. Вскинул бык голову, навострил уши, приметил девушку, да испустил приветливое «мууу», дескать я тебя, хозяйка, вижу, как закончу – подойду». Холера! Заозиралась травница по сторонам. Свидетель вины сыскался один. Рыжий, под стать тыквам порченым, парень куражно улыбался вершащемуся пред ним беспределу. Графитный карандаш, что он сжимал в руке, отрывисто и быстро черкал по листу бумаги. Узрев Пылю, искусник поманил ту к себе. То краснея, то бледнея со стыда, девушка робко потянулась на его зов, почто бескостная медуза за отливом.

Сумев выдавить из себя улыбку, Пыля с куда меньшим успехом силилась выдавить оправдания:

– Прошу извинить, вышло так…

– Картинно! – с восторгом перебил ее незнакомец, а вслед протянул листок бумаги. – Примите в дар, миледи!

Пыля растерянно взяла внезапный подарок. На рисунке Сивуня с чувством уничтожал общинный урожай. Вышло до того живо, что эдак сразу и не смекнешь сошел бык с картины или, напротив, взошел на нее. До ушей травницы донесся треск очередной казенной тыквы. Увы, не взошел…

– Благодарю, Сивуня-таки живой! Разве вреда от него порядком меньше, – виновато вздохнула Пыля. – Вы странствующий искусник?

В окрестностях Пустошей Орлиного Озера травница знавала всех от мала до велика. С рыжеволосым живописцем она столкнулась впервой. Уж такого-то наверняка запомнила бы! Внешность шибко приснопамятная. Парень был сплошь веснушчатый, знать, его при рождении обсыпали корицей, а отряхнуть забыли. На губах, ты погляди-ка, и то веснушки! А глаза, как у дворового кота – зеленые, шаловливые, но добрые. Да и выговор, экий тягучий и малость липковатый на слух, не присущ коренным жителям Схен. Незнакомец явно слыл уроженцем иных островов.

– Странствующий – да, – кивнул молодец. – Искусник – не сказал бы.

– Ищете себя?

– Скорее бегу.

– Понимаю, – Пыля и правда могла понять, как никто другой. – И каким же ветром вас занесло в наши края?

– Полунощником12! Он раздувал паруса судна, отбывшего с острова Бакки много лун тому назад.

– Бакки? – переспросила девушка. – Хм, не слыхивала о таком острове. Сама-то я родом с южных Схен. И каков-таков Бакки?

– О, Бакки – пустынный и унылый островок. Куда ни плюнь – всюду камни, вересковые пустоши, овцы, щиплющие траву, и сиротливые рыбацкие домишки, а вокруг – бескрайнее море. И кажется, бежать тебе некуда, – поведал «чужеземец», а поразмыслив, добавил: – Там ютятся около ста человек и никогда ничего не происходит. Все друг друга знают, любят и ненавидят. Каждый втихаря мечтает уплыть оттуда, но боится, чем может обернуться воплощение мечты.

– И впрямь нерадостная картина, – с сочувствием покачала Пыля головой. – Я бы, верно, тоже решилась оттуда уплыть! Вы, небось, там всех перерисовали?

– Каждый овечий завиток!

– Ну, овец у нас побольше вашего! Пяток дней при деле будете.

– Хах! Миледи, вы меня обнадежили! Охота верить, Боги смилостивятся – буду при деле не едиными овцами, – понизив голос, доверительно признался рыжий незнакомец и задумчиво почесал подбородок.

Рука его пестрела заковыристыми узорами. Царапины, ожоги и шрамы слагали напоенную, но, увы, безотрадную историю жизни. Из-под воротника рубашки робко выглядывал гладкий рубец шрама столь причудливой формы, будто кто-то пытался перегрызть незнакомцу горло.

Завертелись у Пыли на языке вопросы, да вот только хруст «свежеубиенной» тыквы напомнил о делах более насущных.

– Сивуня, деспот ты окаянный, прекрати немедля! Желудок скрутит! Какой-нить из четырех… Или сколько у тя их там? Помилуйте, Боги.

– Подсобить закамшить13?

Выходец Бакки был невысок, но широкоплеч и крепок.

– Благодарю, не стоит! Не впервой, – обреченно ответила девушка, подхватила подолы платья и ладно перескочила через ограду. – Ой, чуть не запамятовала, спасибо за рисунок и добро пожаловать на Пустоши Орлиного Озера! Надеюсь, Боги будут к вам милосердны, и вы отыщите то, за чем прибыли. Прощайте!

– До свидания, миледи! – отсалютовал карандашом парень. Несколько крупных капель дождя упали на пожелтевшую страницу раскрытого дневника. Отступив от мокрого развода, искусник вывел надпись: «Фейри острова Схен». – Я тоже очень на это надеюсь.

Глава 2. Водяная мельница

Говорят, у Него есть псы. Только дай приказ – отправятся рвать. Одна правда была: Он держал зверя. Но то был не пес.

Стояла поздняя осень, когда леса и горы делались безлюдными. Девицы-пастушки, кои летом пасут на горных пастбищах скот, в сию пору сидят по домам, греются пред печкой, прядут шерсть, снятую с овец, и вышивают приданое, покуда их пастушьи избушки остаются безжизненными и заколоченными. Пустые деревянные скорлупки, застывшие в ожидании последующей весны. Пустоши Орлиного Озера безмолвствовали. В воздухе висела тонкая, медленно растворяющаяся дымка, предвещающая очередной не по-осеннему холодный день. Лесистые холмы накинули пестрые платки, а там, под ними, насколько хватало глаз, простиралось поле не отцветшего синего-пресинего люпина. Колышется волчий боб под ветром, словно зыбь морская. И страшно ступить в него: того и гляди – потонешь.

Юшка выпустила изо рта облачко пара и неспешно прошествовала вдоль ряда менгиров14, мозолистой ладонью поглаживая их шершавые бока. Под босыми пятами хрустела схваченная первым утренним морозцем трава. В лесной чаще, куда теплее. Там оставалось почти незамеченным дыхание неотвратимо подступающей зимы. Лес жил своей жизнью, повинуясь собственным законам. Не примечала оборотень щиплющего кожу нагую холода. Чутко всматривалась в камни, тщась прочесть незримые надписи, высеченные на них. Менгиры не спешили с ответами. Ступила Юшка в центр круга, застыла. Под сомкнутыми веками едва-едва трепетали ресницы – пойманные в кулак бабочки, бессильно машущие крылышками. Меж бровей пролегла хмурая складка. Вверенные ей земли молчали. Оббежать их на своих четверых, вспахивая носом землю, примечая мало-мальские изменения, баггейну всяк раз было проще, чем сдюжить объять необъятное. Бестолку. Ей никогда не хватало терпения. Мнилось, оно приходит с годами. Ты живешь и ждешь, и ждешь, и ждешь. Прошло столько зим. Ее имя бы уже стерлось с могильного камня. Будь у нее когда-нибудь могила.

Юшка распахнула глаза – взметнулись ресницы-бабочки. Пунцовые капли рябиновыми ягодами зажглись у самых стоп. Припорошенные, но не укрывшие горькую правду. Оборотень оскалилась.

Кровь на камнях пролилась – ворожбе быть.

↟ ↟ ↟

С делами удалось управиться далеко за полдень. Зацепилась Пыля с хуторянами языками – время незаметно и пролетело. На хуторах травницу хорошо знавали. Встречные жители раскланивались, снимали балмо́ралы15 и тэмы16, приглашали заглянуть в гости, отведать каллен скинк17 иль испить домашнего вина из морошки. Девушка любезно отказывалась, ссылаясь на занятость, но перекинуться парой словечек считала за долг.

Заночевавшие у кузнеца батраки из соседнего села растрепали, мол не дали, как третьего дня в здешних краях объявился Охотник. Кузнец за неторопливой, приятной беседой и на размен отсыпал сей слух Пыле. Новость ту не осчастливила, впрочем, те, с кем боле кузнец успел «разменяться», тоже не шибко утешились.

На одних островах фейри приклонялись едва ли не наравне с божествами. Делали им подношения, просили милость и защиты, боялись прогневать. На иных считали хуже бурьяна и изводили всеми возможными способами: своими силами или, вон, зазывали Охотников. Изничтожить фейри – дело не столь трудное. В прямом мире они обладали плотским телом: их можно ранить или убить. К тому же, те боялись железа и проточной воды. Закавыка в другом крылась: живя бок обок с людьми, скрытый народец прибывал в обратном мире, где отличные время и междупутье. В том мире фейри для людей незримы и неуязвимы. Предстают они пред человеком, ежели им самим что нужно. Чтоб убить фейри, надобно заставить их «пересечь границу». И тут-то требуется смекалка и дар особый. Бывалые Охотники кичились умением зреть сквозь «границу». Для них обратный мир лежал, почто россыпь томленых шкварок на сковороде, дай токмо цапнуть вилкой лакомый кусочек.

Схенцы Охотников не шибко жаловали. Имелся у местных к народцу скрытому подход деловой. Редкие фейри совали свой нос в дела людские по причине «божественной лени». А коль вдруг помогали, или куда чаще, пакостили, то это уж когда люди сами вставали у них на пути. Кумекали схенцы, дескать, изловчился ты посадить зад свой голый в крапиву – сам и дурак! Почему зря ее губить? Щи-то с нее ого-ого наварить можно! Перчатки прихватить памятуй. Да и на ошибках чужих учиться стоит. Век тому назад на острове Клард истребили всех волков. Жрут, окаянные, скот, зверье промысловое да и заплутавшими в лесу грибниками, эх, закусить не дураки! И что с того вышло? Расплодились кабаны да зайцы, пожрали урожай, испоганили поля. Зиму народ сидел впроголодь, прирезали больше половины скота, кормить-то нечем, а далее и хворь прокатила. Фейри, может, и не волки. Да только Макошь ведает, что за чем последует. Переведешь народец скрытый, и что с миром сделается? То-то!