Женя Гравис – Визионер: Бег за тенью (страница 13)

По предварительной версии, в номер он проник почти сразу после официанта – заказанный завтрак так и остался нетронутым. Из комнат пропала простыня и два полотенца. Несколько волокон от простыни обнаружили в ватерклозете – видимо, порезал на кусочки и смыл. Зачем? Там же нашлись частички волос – предположительно жертвы. Митя ещё в ресторане обратил внимание, что вместо пышных локонов на голове у Марии Барышкиной было какое-то неровно стриженое «гнездо». К чему этот чудной обряд?

Полотенца, видимо, использовал, чтобы обмотать обувь. Они и звук приглушили, и помешали увидеть чёткие отпечатки. Ах, да, чуть не забыл – нашатырь! Поганец протёр им всё, что мог, и на полотенца, видимо, тоже побрызгал – бедная Тефтелька только чихала, но никакой след взять не смогла.

Ни вещей, ни денег Барышкиной-младшей не тронул. А ведь там только драгоценностей не на одну тысячу рублей!

Что ещё? А вот: в вечер приезда барышня телефонировала пять раз на один номер – в Английский клуб. Всё ещё пытаемся выяснить, кому. Пока всё, пожалуй.

– Что у тебя, Семён?

– С Андрейкой этим поговорил. И правда дурачок блаженный. По развитию ума ему лет восемь, ей-богу. Там проблем не будет, Митя. Я ему лошадку подарил глиняную. Для внучка брал, а ишь, пригодилась. Он про девочку и забыл сразу, давай с лошадкой играть.

– Одной проблемой меньше. Лев, как там наше анкетирование?

Вишневский разложил перед собой разношёрстные анкеты.

– Неплохо прошло. Из шестидесяти номеров заняты были двадцать восемь. Ну, или двадцать семь, не считая люкса Барышкиной. Пятеро ещё спят, решили пока не будить, взяли на карандаш. Остальных опросили всех. Сомнительных постояльцев я отдельно отложил, потом подробнее их изучим. А в остальном, боюсь, мало полезной информации. Ночного шума и подозрительных персонажей никто не слышал и не видел. Если жалобы и есть, то какие-то несущественные. Или полная бессмыслица.

– Например?

– Даму из триста второго раздражает бордовый цвет портьер, «вызывает ужасные мигрени», просила особо подчеркнуть. Фабрикант из триста десятого подозревает, что метрдотель – немецкий агент, потому что после работы пьёт пиво. А пожилая мадам из двести двенадцатого жалуется, что колёсики сервировочных тележек отвратительно скрипят.

– Погоди-ка. Двести двенадцать – это же напротив того самого люкса?

– Почти. По диагонали. Из ближайших к нему номеров он единственный был занят, остальные пусты.

– И что там про скрип? Есть подробности?

– Сейчас зачитаю: «Настоятельно прошу смазать ресторанные тележки, они издают гнусный скрип. Не далее, как вчера около полудня, когда я выходила из комнат, у номера люкс с этим гадким скрипом приехал официант. Я, разумеется, сделала ему замечание по поводу звука, но этот отвратительный брюнет даже головы не повернул. Прошу немедленно разобраться с воспитанием персонала и ужасным скрипением!».

– Стоп. Барышкина же как раз заказывала завтрак около полудня?

– Так и есть.

– Где тут допрос официанта? Ага, вот он. «Доставил в полдень в нумер двести семнадцать завтрак для мадмуазель Павловой: расстегаи с грибной икрой, осетрину в сметане, тартины с костным мозгом, чай, фрукты. Артистка выглядела прелестно, улыбалась, дала двугривенный на чай, дай бог ей доброго здоровья. Тележку просила оставить, сказала, мол, накроет позже сама. После этого вернулся в ресторан, где и был до конца смены».

– И что не так?

– А то, – Митя ткнул в верхнюю часть листка, где проведший допрос полицейский записал особые приметы официанта. – «Никита Нилов, двадцать восемь лет, метр восемьдесят, плотного телосложения, блондин». Блондин, чёрт возьми!

– Ох ты ж…

– Надеюсь, он ещё тут. В арестантскую его, в «холодную». Может, освежит память.

Глава 8. В которой происходит второе безумное чаепитие

– Но он меня вдруг покинул, оказался он подлецом,

И только горькие слёзы вспоминают его лицо…

Княгиня Фальц-Фейн читала нараспев, прижав правую руку к сердцу, а левой грациозно взмахивая в такт словам. Декламация продолжалась уже почти полчаса и, откровенно говоря, изрядно утомила собравшихся.

Соне ещё, можно сказать, повезло. Загорской-старшей, как одной из ближайших подруг, полагалось место в партере, а там ни подремать, ни отвлечься никак невозможно. Отсюда, с «галёрки», Соня видела напряжённый затылок матери, который покачивался в такт стихам. Маму даже было немного жаль.

Здесь, на задних рядах в большой гостиной Фальц-Фейнов, иные беззастенчиво спали, другие – без зазрения совести сплетничали. И то, и другое можно было делать без опаски – мягкие диваны и обильные растения в мраморных вазонах отлично глушили звук. А свечи, коими сопровождались литературные салоны княгини («поэзия – это интимное действо»), озаряли по большей части саму хозяйку, оставляя последние ряды в приятном сумраке.

Озарять было что. Сегодня Ангелина Фальц-Фейн и правда напоминала ангела. Белый и воздушный её наряд символизировал чистоту и целомудрие, широкие рукава взметались подобно крыльям, светлые волосы княгини охватывал тонкий золотой обруч, серые глаза влажно блестели – видимо, от тех самых «горьких слёз», вспоминающих подлую натуру бросившего лирическую героиню персонажа.

Хозяйка вечера была великолепна.

Стихи были невероятно плохи. Ужасны, что уж там.

– Он оставил меня одну, бедную и грустную,

Словно помятый цветок, словно брошенную корку арбузную

– донеслось до галёрки.

«А вот с коркой неожиданная аллегория, –мысленно удивилась Софья. – Не всё ж страдать увядшей розой. И зачем ей страдать? Молодая, красивая, муж обожает, денег много. А у неё что ни стихотворение – всё про несчастья, муки и неясные томления души. Я бы на месте мужа задумалась – кто её там бросает постоянно?

То ли дело – Ахматова, например. Тоже, конечно, любит про всякие горечи и скорби сочинять, но чувствуется в ней сила, страсть. «Ты свободен, я свободна, завтра лучше, чем вчера», – другое дело. Разошлись и живите дальше. А тут любовь-кровь-морковь…».

Подслушивать малоразличимых в полумраке соседок было гораздо интереснее.

– Слыхала, у Дуткевичей-то новый повар, француз.

– Зачем им француз? Они ж из купцов, кроме русской кухни ничего в жизни не ели. Луковый суп вместо селянки? Смешно.

– Дуткевич-то тоже не рад, да жена настояла. Столичная мода, говорит. Мол, мы тут в Москве ничего в кухне не смыслим.

– Что бы они там сами понимали, в столице? Ходят вон бледные, немощные.

– И то правда. Одним луком и тухлым сыром сыт не будешь.

– А у Барышкина-то, слышали, младшенькая преставилась в первый день весны. Говорят, скоротечный тиф.

– Ох, горе какое, совсем молодая девочка, помню её.

– Барышкин с лица спал, пить бросил. А на похороны никого не позвал, по-тихому отпел в семейной церкви. Тиф-то он заразный весьма.

– Моя кухарка бабку знает из плакальщиц. Бабка там была, говорит – и вправду девочка как после тифа выглядела, голова стриженая.

– А вот старуха Зубатова сказывает, что никакого тифа не было, а умерла она от разбитого сердца.

– Она ещё жива, Зубатова-то? Ей же сто лет в обед, сыпется вся.

– С памятью у неё, слава Богу, всё в порядке. Все сплетни помнит.

– Кто ж ей сердце-то разбил?

– Зубатовой?

– Да Барышкиной же! Маше!

– А-а-а… Говорят, что её какой-то соблазнитель бросил прямо в зале ресторана. И бедняжка там на месте и окаменела от горя, не вынесла бесчестья. Там за столом и нашли.

– Боже упаси, страсти какие. А не врёт ли?

– Ей свояченица рассказала, а у той свояченицы есть дядя, так вот того дяди приятель знает жену метрдотеля. По всему, не врёт.

– А в какой ресторации это случилось?

– В «Славянском базаре», кажется.

– Ну, надо же, у меня на эту субботу там столик заказан.

– О, дорогая, непременно возьмите фруктовый суп с бисквитами. Бесподобный вкус…

Соня и сама была готова окаменеть в этот момент. Машу Барышкину она несколько раз встречала и разговаривала, но близко знакома не была. И всё равно сердце болезненно сжалось. Как ужасна смерть, когда ходит так рядом. Ладно, старики, они уже пожили, но умереть в шестнадцать лет… В газетах ничего об этом случае не писали. Сплетням, с одной стороны, верить нельзя, а с другой (Соня не раз в этом убеждалась) – на пустом месте они не вырастают. Значит, что-то подозрительное было в Машиной смерти.

А ведь ещё несколько дней назад папа рассказывал, что Барышкин ищет дочь и сулит богатую награду любому, кто её обнаружит. Соня тогда промолчала, но себе в голове почему-то представила Машу в санях – что едет она с красивым офицером куда-нибудь в Петербург и улыбается оттого, что свободна. Уж больно Барышкин нравом суров, как с таким отцом жить?

А тут, выходит, никаких Петербургов и офицеров. Погибель одна.

Соня, шёпотом извиняясь, протиснулась между креслами и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Прижалась к стене. Прикрыла веки. Перевела дыхание. Как же это всё необъяснимо и пугающе. И снова в первый день месяца.

Чьё-то лёгкое покашливание заставило девушку вздрогнуть и открыть глаза. Соня поняла, что сбежала из гостиной в малую столовую, где для предстоящего чаепития уже было накрыто. За столом в одиночестве сидела старуха Зубатова.

* * *