Женя Гравис – Урманов дар (страница 4)

– Степка это. Мельника сын, – уверенно заявила Веська.

– Откуда знаешь?

– Да не знаю я! Наугад ляпнула.

– Да что ты за сорока такая! Сначала каркнешь, а потом подумаешь.

– Не… Думать теперь ты будешь, – Веська хихикнула и разгрызла орех. – Кто к тебе там приходил, что оставил…

– Хорошо, если бы Степка, – мечтательно сказал Ульянка. – Только зачем так втихаря-то?

– Да кто их разберет, парней… О, смотрите: идет, кажется!

Аленка шла к холму – медленно, важно, с осознанием значительности момента. В самом нарядном красном сарафане и таком же красном платке, повязанном на голову.

– Ну что, сговорились?

Она потянула паузу, улыбнулась, а потом радостно рассмеялась в голос:

– Сговорились.

– А-а-а! – подружки завизжали и бросились ее обнимать и поздравлять. Суматоха длилась несколько минут, после чего все опять расселись на лавках и достали семечки. – Ну, рассказывай же, не томи!

– Ой, ну что там рассказывать, – махнула рукой Аленка. – Козьма Иванович сам приехал, с братом и со свахой. Пирог праздничный привезли, медовухи, платки, рушники вышитые. Батюшка с ними сурово так поначалу говорил – я за стенкой стояла, через щелку подслушивала. Но ясно же было, что он в шутку.

– И что, и что?

– Сваха шумная что Бобриха. Она батюшке говорит: овечку, мол, ищем белую да пригожую, ходят слухи, что она у вас в хлеву прячется.

– А он?

– А он отвечает: есть у нас такая – статная да стройная, не худая, не хромая. Только молода ещё, да с характером. А пастух твой хорош ли? Не заведет ли ее в бурьян, сам того не заметив? А сваха ему отвечает, не моргнув глазом: наш пастух за своим стадом глядит и не путается. Если овечка хороша – будет пасти на мягкой травке, да ещё и песенку напоёт. В общем, сговорились. Отмечают теперь.

– И когда свадьба?

– Осенью, после Покрова.

– А тебе-то жених что подарил через сватов?

Аленка прищурилась и наконец стянула с головы платок. Оттянула мочку уха, демонстрируя новые серьги – серебряные, в виде цветков, с голубыми капельками бирюзы в лепестках.

– Красивые же? Скажите, что красивые?

– Ой, до чего же красивые… – вздохнула Любава и потянула руку, чтобы потрогать украшение.

Аленка игриво хлопнула ее по запястью:

– Эй, не трожь! У тебя все пальцы в меду, снова соты ела!

Любава украдкой вытерла руку об подол. А Аленка покрутила головой, хвастаясь обновкой. Серьги блеснули в отсветах заходящего солнца. Девчонки, сидящие вокруг, улыбались и кивали. И немножко завидовали.

– Счастливая ты, Аленка, – мечтательно протянула молчавшая до того худая Милка и облизнула сухие узкие губы. – И батюшка тебя балует, и мать работой не изводит, и жених красавец…

У Милки было девять младших братьев и сестер. А судя по раздавшейся к лету фигуре ее матери, на подходе было очередное чадо. С такой оравой времени поесть не остается, не то что женихов искать. Да и кому Милка глянется – такая щуплая и невзрачная? Только имя и есть пригожее. Аленка посмотрела на подругу снисходительно:

– Ну, не всем вечно с чужой мелюзгой нянчиться, – и покосилась на песочную кучу невдалеке, где лепили куличи трое Милкиных братьев и сестер. Одну Милку на вечерние посиделки не отпускали никогда. – Ладно, свадьбу еще успеем обсудить, вам до праздника тоже постараться придется. Где эту дурищу Райку носит? Солнце уже село.

– Кажется, вон она, бежит, – Ульянка махнула рукой в сторону, где виднелась тонкая фигурка в синем сарафане.

Райка действительно бежала – запинаясь и придерживая рукой длинный подол, тонкие черные косички смешно болтались из стороны в сторону. Примчалась, запыхавшись, и встала перед ними, часто переводя дыхание, как вытащенная из воды рыбешка.

– Принесла? – спросила Аленка вместо приветствия.

– Ага, – Райка вытащила из-под подола тряпичный сверток и протянула Аленке.

– А что так мало? – та развернула и уставилась на небольшой кусок, свернутый трубочкой. В воздухе сладко запахло малиной.

– Прости, я только один и смогла утянуть, ата* сегодня глаз с меня не спускал. Не в духе он. Зато малиновая. Твоя любимая.

– Ну, ладно…

– Я еще принесу, правда-правда! На той неделе матушка черничную будет делать, очень вкусную.

Райка волновалась, и часто хлопала длинными ресницами. Вид у нее был такой несчастный и заискивающий, что Ульянке стало неловко. Еще год назад она и сама так стояла перед Аленкой, ожидая похвалы и одобрения. Чтобы приняли и признали своей.

Сейчас Ульянке почему-то было немного стыдно за Райку. И одновременно радостно, что это не ей, Ульянке, сейчас приходится заслуживать дружбы и воровать из дома ради этого малиновую пастилу.

Пастила у Райкиной матери и вправду была диво как хороша. Муж-татарин научил, но строго-настрого запретил раскрывать секрет. Все лето и осень Райка с матерью готовили сладости из ягод и фруктов, а дядька Сабир возил их в Покровку, где пастилу раскупали влет. Так-то он Сергей Хасанович после крещения стал, но местные все равно по-старому зовут, привыкли. За товаром Сабир следил дотошно, а рука у него была крепкая. Узнает – влетит Райке.

– В следующий раз больше неси, тут на один укус всего, – Аленка развернула трубочку и разорвала ее надвое, протянув половину Веське. – На вот, подели на всех.

Веська так же располовинила угощение и отправила кусок дальше. До последней Милки доехал совсем уж крохотный ломтик. Некоторое время все сидели молча, блаженствуя.

– Хорошо, но мало, – подытожила Аленка. – Расчеши-ка мне, Райка, волосы. И косу переплети.

– Ага, – Райка резво подскочила и схватила протянутый гребешок – деревянный, с перламутровыми вставками. Батюшкин подарок.

– Ну, что молчим, подруженьки? Али ничего нового не узнали? – спросила Аленка.

– Да какие новости после твоей-то, – ответила Ульянка. – Такую ничем не перешибешь.

– И то верно. Но про меня еще успеем наболтаться. Что у нас в деревне происходит?

– У Ханифы Семеновские мальчишки редиску на огороде подергали, – вставила Любава.

– Олухи, – бросила Веська. – Проклянет же, с нее станется.

– Она ж не ведьма – травница.

– А все едино…

– Скукотища, – вздохнула Аленка. – Эй, ты волосья-то не дергай! Руки как грабли!

– Прости-прости, я нечаянно.

– Бобриха сегодня снова Даньку распекала, – сказала Ульянка. – Она его за новой лошадью послала, а он уродца купил.

– Под себя что ли подбирал? – засмеялась Аленка. – Вот тупица! Шибко страшный уродец-то?

Ульянка вспомнила, как утром пожалела неказистого конька, который показался ей скорее несчастным, чем уродливым. Но вслух почему-то сказала:

– Как коловертыш в полнолуние. Кривой, косой, глаза навыкат.

– Ну, точно весь в Даньку. И достанется же кому-то такое… Может, Милка, тебе, а? Пойдешь за него?

– Не, – она замотала головой. – Чудной он.

– А ему Милка и не нужна. Он, Аленка, на тебя глаз положил. Видно же, как ходит, вздыхает, – ехидно вставила Веська.

– Вздыхает, говоришь, – хитро прищурилась Аленка. – А не позвать ли мне его на свидание?

– Ты что? – ахнула Любава. – А как же твой жених?

– Так он не узнает. Да и я не приду. Это ж розыгрыш будет. Шутка.

– Надо место выбрать какое-нибудь… укромное.

– Погост, – усмехнувшись, предложила Веська.