Женя Декина – Плен (страница 22)

Вот все и открылось. Катька ошиблась. Она думала, что любит Даниэля и родит с ним детей, но поторопилась, занялась с ним сексом и теперь разлюбила. И влюбилась в женатого мужика из мэрии. Нине стало так страшно за сестру, что она вернулась на остановку и заплакала. Как же теперь сложится Катькина жизнь? Что она будет делать с Даниэлем, с тем, что она уже не девственница, а мужик женат? А если обо всем этом узнает мама? Что она с ней сделает? Нина плакала бы еще, но на остановку медленно притопала толстая бабушка с тележкой и принялась совать Нине мелочь – думала, что та потеряла деньги и теперь не хватает на билет.

Нина торопливо ушла. Машина теперь стояла в конце переулка. Водитель, скучая, прогуливался по улице и медленно курил. Нине не надо было в ту сторону, но она все равно пошла, чтобы сказать Катьке, что она зря все это делает. Водитель косился на Нину, хмурился, но молчал. А когда Нина проходила мимо машины, та покачивалась, и оттуда было слышно Катьку. Наверное, ей и с этим было больно – она не сильно, но тоже постанывала. Нину удивило, что можно заниматься сексом прямо в машине, она не понимала, как они там расположились. Там же тесно.

Дома Нина попыталась поесть, но еда не проглатывалась – очень хотелось плакать от обиды за Катьку: ее сестра, как проститутка, занимается в машине сексом с мужиком, изменяет Даниэлю, с которым тоже занималась сексом тайно. Мужик дарит Катьке дорогие вещи, Катька пытается подарить их маме. Мама злится и догадывается. Это чувство, что они все замарались, запутались вместе с Катькой, вся их семья, оно было настолько противным, что Нина пошла в комнату и легла, чтобы хоть как-то успокоиться.

Она заснула, и разбудила ее вернувшаяся Катька. Заметив, что Нина спала, Катька присела к ней на кровать, погладила по голове, и Нина расплакалась и обняла ее так крепко, как только могла. Ей казалось, что Катьку надо держать и не отпускать никуда, ни к кому из них, ни к Даниэлю, ни к мужику из мэрии, ни к маме. Пусть она сидит тут с ней, и все это со временем как-нибудь забудется и изменится само. И Катька снова станет прежней, ее любимой веселой и бойкой сестрой. Катька немного опешила от такого объятья и от того, сколько боли за нее у Нины во взгляде. Она прилегла к ней и тоже обняла. Гладила Нину по голове и спрашивала часто:

– Ну чего ты, а? Нин… Ну? Что у тебя случилось?

Нина захлебывалась от слез и мотала головой, чтобы Катька поняла, что случилось не у Нины, а у Кати, но та никак не хотела понять.

– От тебя чужим пахнет, – ответила Нина, чуть успокоившись.

Катька попыталась пошутить:

– Ты из-за этого плачешь?

– Нет. Мне за тебя страшно. Кать, как ты теперь будешь, а?

– Ты о чем?

– Ты же все испортила. Ты теперь уже не девственница, и не сможешь выйти замуж, и спишь в машине с женатыми мужиками как проститутка.

– Чего? – Катька от неожиданности села.

– Я все видела.

– Ты следишь за мной, что ли?

– Нет, я хотела по короткому пути, а там вы были, а потом, пока я плакала и бабушка меня отвлекла, вы уже в переулок заехали, и я там шла… Кать, чего теперь с тобой будет, а?

– Все хорошо будет.

– Как хорошо, если уже все хуже и хуже?

– Нин, тебе мама лапши навешала своей церковной, на самом деле все не так.

– Почему не так? Человек живет, чтобы рожать детей, а для этого надо семью. А для семьи надо замуж. И быть девственницей.

– Нет. Времена изменились, все давно уже по-другому.

Нина успокоилась и села тоже.

– А как?

– Ну… Сейчас же все со всеми спят, и это нормально. И потом уже семью создают. Детей рожают.

– Ага, а потом разводятся или женам изменяют, как этот мужик из мэрии.

– Он разведется.

В этот момент в комнате как-то появилась мама. Она была не просто сердитой или расстроенной. Она была в ярости. Она схватила Катьку за плечо и выпихнула из комнаты. Катька от неожиданности чуть было не стукнулась о дверь лицом, но вовремя увернулась и ударилась боком. Мама закрыла дверь, оставив Нину одну, потом вернулась и прошипела:

– Тут сиди.

Они ушли на кухню, и там Катька рыдала взахлеб, а мама бубнила что-то страшное, чего Нина не слышала, но, видимо, это было очень обидно, потому что Катька рыдала сильнее и сильнее. Нина сидела на кровати и старалась успокоиться. Вот все и раскрылось. Теперь мама обидится на Катьку, и они будут несколько дней молчать. Хорошо, что завтра не выходной, может, они отвлекутся и помирятся быстрее. Хотя после такого страшного вряд ли забудется быстро.

Марина вышла на работу только после обеда, но ее никто ни о чем не спросил, и весь день ей казалось, что в цеху уже знают и косятся. Она держала лицо и делала вид, что все в порядке. После обеда стало сложнее – к ней подошла мама одного из одноклассников дочери. Она была так взволнована, что хватала Марину за руки, заглядывала прямо в лицо и тараторила, что Нину обязательно найдут. Марина рассказала о хамском следователе, и стало легче.

Она не представляла, как теперь жить дальше. Будто бы все, что у Марины было, она всю жизнь вкладывала в младшую. Впахивала, копила и относила и думала, что складывает это в секретную ячейку банка за железной дверью, отдает под надежные проценты, – но оказалось, что просто ставит на одну из многочисленных клеточек в казино. И теперь из рулетки вывалилась ось, потерялся шарик, обвалился потолок. Игра закончилась. И Марина проиграла.

Марина всегда очень переживала за Нину. Она должна была ни в коем случае не допустить и ее грехопадения, поэтому постоянно сравнивала дочерей. От этого жизнь будто раздвоилась, в голову лезли воспоминания, и давно примелькавшиеся вещи будто окрашивались заново, становились крючками, за которые из прошлого вытаскивались воспоминания. Вспоминалось, как ее старшая годами спала в этой постели и как ее волосы, разметавшиеся по подушке, были, кажется, всех возможных цветов, кроме естественного. Вырастало ее тело, и силуэт, накрытый одеялом, становился крупнее, длиннее, и ногти на пальчиках, сначала обкусанные, постепенно приобрели изящную форму и тоже постоянно меняли цвет.

Когда старшая пропала, Марина вспоминать уже не хотела и старалась отвлечься, думать о чем-то другом, но никак не выходило. Казалось, что это все уже не остановить, – будто хвостик прошлого зацепился за настоящее и разматывается как клубок, который хотелось просто отрезать и выбросить. Марина тогда стала чаще говорить с Ниной, и та слушала ее внимательно, а потом и сама начала вспоминать свое и предполагать, куда Катя поехала. Это добавило к мучениям от раздвоенного времени еще и мучения от того, что она не все знала о дочерях, и боль упреков Нины, которая не хочет понимать, что Катю нельзя искать. Катя этого не заслуживает, она должна прийти сама и попросить прощения, желательно на коленях, чтобы и Нина увидела, что сестра не права, и сделала потом все в жизни правильно.

А теперь всё. И сил больше не было. Марина представила себе одинокую старость и то, чего она больше всего боялась: стать старушкой при церкви. Эти иссохшие, едва передвигавшие конечностями восковые старушки, пропахшие ладаном, вроде бы были при деле и помогали церкви, собирали свечи, лили из них новые, продавали, сидели на паперти, выдавали юбки и платки тем, кто пришел в штанах. Но на самом деле всем было ясно, что эти старушки потеряли все, идти им было некуда, а умирать дома в одиночестве – страшно. Тело никто не обнаружит, и можно сгнить в собственной постели, но перед этим долго мучиться от жажды и голода. Поэтому они держались вместе и далеко от церкви не отходили. Их тут кормили.

Марина как-то заменяла приболевшую повариху по просьбе батюшки, но поужинать с ними так и не смогла. Трясущимися руками старухи подносили ложки с супом ко рту, шамкали, перетирая деснами куски овощей, и жижа капала из их ртов обратно в миски. Это было так отвратительно, что Марина порадовалась, что все же родила Нину. Тогда еще был шанс, что дурная кровь не проснется, не разыграется в ней, и Марина кончит свои дни в окружении внуков и благопристойного христианского зятя, который будет суетиться вокруг хворающей Марины так, как отец ее суетился вокруг матери. Теперь Нина пропала, и Марина поняла, что от шамкающих восковых старушек ее больше совсем ничего не отделяет. И ее ждет или их конец, или гниение заживо в собственной постели.

От этого внутри поднималась волна бешеной злобы, которую было неясно, куда излить. На кобеля, передавшего ее дочкам свою дурную кровь, на самих дочек, которые пошли по скользкой дорожке вместо того, чтобы бороться, молиться и очищаться, на батюшку… Батюшка сказал, что это может быть испытанием и потом, с годами они обе все осознают и вернутся к Марине, как блудный сын вернулся к своему отцу, и тогда Марине потребуется много сил, чтобы простить и принять их.

Марина хорошо понимала, о чем он говорит, но пока никакого желания прощать не было, и сдержаться, не закричать, не ударить, не высказать все, что она о них думает, всю обиду на их эгоизм и бессовестное отношение к матери, и вправду казалось чем-то непосильным. Особенно теперь, когда пропали обе. Но батюшка говорил, что испытания даются только по силам, и Марине льстило, что ей послано такое страшное испытание – и собиралась выдержать и простить. Не сразу, конечно, а со временем, она уже почти простила старшую.