Женя Декина – Плен (страница 13)

– Так, осталась большая съемка в НИИ. Переодеваться будешь?

Катя кивнула и села в машину.

– Зайди, кофе сварю, – сказала Катя, выходя.

Оператор показал термос:

– У меня с собой, давай шустрее.

На их большом канале операторов было много, они часто менялись, так же как и водители. Катя даже по именам их не запоминала. С этим уже работала пару раз и отличала от остальных только потому, что оператор ездил на собственной машине, получая от канала компенсацию за бензин и ТО.

Дома Катя сварила себе кофе и начала собираться. Она всегда выглядела хорошо, работа в кадре обязывала, но на вечерние мероприятия следовало наряжаться, причем каждый раз в разное. Дресс-код канал компенсировал.

Пока варился кофе, Катя вытащила из холодильника кастрюлю, на ходу съела несколько ложек гречки и сунула кастрюлю обратно. Быстро подправила макияж, кофе еще даже остыть не успел, и переоделась. Неизменное черное платье по фигуре и многочисленные аксессуары – в этом шарфе Катя еще не работала.

Кофе она допивала, уже обувшись.

Пока охрана НИИ проверяла документы, Катя бегло просматривала буклет конференции по ядерной физике, дошла до списка докладчиков и сразу его заметила. Торс, неразличимый под жесткой накрахмаленностью рубашки, почему-то угадывался с такой поразительной явностью, будто Катя уже видела этого человека, причем голым. И захотелось проверить – уточнить.

Нет, показалось, но было что-то особенное в этом ироничном и пресыщенном взгляде. Какое-то поразительное самодовольство самца, не просто знающего себе цену, нет, знающего то, что все остальные, кроме него, никакой ценности не представляют. Любую можно уболтать и уложить. И от этого – такая болезненная вымораживающая скука.

Катя высматривала его в зале, но увидела только потом, уже в фойе. Поймала на себе электрический взгляд. Будто два гамма-луча лениво скользили по пространству и, сошедшись, вдруг замерли. В жизни он был даже интереснее – с холеной плавностью движений, с вкрадчивым голосом. Удивилась этому голосу – будто когда-то давно он говорил со страстными эротичными придыханиями и весь вкладывался в это, но теперь манера речи была затуманенной, потускневшей от привычности и частоты использования. Прямо здесь сорвать с него эту накрахмаленную рубашку с хрустящими манжетами и, ласково проведя языком по соску, прикусить. Чтобы услышать его настоящий голос, потому что по испорченному лицу было видно, что он может быть и садистически жесток, и матерински нежен, и неумолимо хотелось вытащить из него настоящее, живое, искреннее.

Жена и еще какая-то девочка без подбородка, с пухлыми щеками. Видимо, секретарша, похожая на вечно обиженного ребенка. Катя никогда таких не любила. Что-то в них было истерическое, впрочем, ему, наверное, такое должно нравиться. Ему же скучно. Или просто для пополнения коллекции. И по тому, как встревожилась девочка, Катя поняла, что ей не показалось – он тоже ее заметил. Он с этой девочкой спал, и она ждет еще, но не может даже намекнуть об этом, болтается следом, как хвостик, и терпит. И тут же Катя поняла, что уже зацепилась и думает о том, почему он не уберет девочку. Такому прожженному манипулятору, как он, это явно в три счета. Видимо, этой девочкой он держит в тонусе жену. Или мстит – такая жена не моргнув глазом тоже может сходить налево. Или ему просто все равно, тогда это еще интереснее.

Девочку было жалко. Казалось, что она настолько боится его потерять, что всеми силами цепляется за край центрифуги, внутри которой его ядро вращается вместе с женой и детьми, впущенными в ближний круг. И ясно уже, что и удержаться не выходит, но и отцепиться невозможно. И вдруг заметить эту мелькнувшую искорку между ним и Катей – узнать, что есть другая, такая, ради которой центрифуга способна на мгновение замереть. Обидно, наверное.

Катя села напротив и пыталась поймать его выражение лица, когда он посмотрит в переполненные страданием глаза девочки. Было интересно, льстит ли ему такое подобострастие. Он эту девочку, впрочем, даже не заметил. Сыграл или ему действительно все равно?

На пресс-конференции он рассуждал об астрофизике, поражал интеллектом и посматривал особенно, но все это было только на поверхности, даже его раздевающие Катю взгляды. Будто внутри он был пуст или мертв, и только тело его продолжало по привычке функционировать. Катя думала, что и она такой станет – холоднее, спокойнее, а потом окончательно высохнет внутри и окаменеет. Он вообще был поразительно такой же – только старше. Он говорил, но Катя не слышала голос, только тембр, сосок и жгучее желание услышать истинный его голос в самый незащищенный момент. И секса не нужно, нет, не то чтобы совсем не нужно, неважно просто, не суть, секс все равно всегда одинаков.

Наверное, со стороны она выглядела как этот астрофизик. Мужчины вились вокруг, и нужно было просто выбрать – этот вот мальчик, стерший ей пыль со шпилек, когда она присела, или вот, например, молодой мужчина, еще ни разу не изменявший жене, но очень этого ждущий, – потянулась через него и заметила, как нервно сглотнул, или этот, тяжелый, с плывущим взглядом. Нет, астрофизик. Остальное – скучно.

Заметила, что всех ее поклонников он тоже отметил. И одновременно, не сговариваясь, двинулись к выходу. Ему явно хотелось трахнуть ее на виду у всех, чтобы все эти кобелирующие вокруг ненавидели, но признали его превосходство.

Покурили на улице. Катя сказала несколько комплиментов, чтобы растопить неловкость, а он замялся в дверях, решая, поцеловать ее прямо сейчас, пока никого нет, или все же чуть позже. И дело было не в том, что в любой момент могли выйти и обнаружить, это, наоборот, будоражило, нет, хотелось потянуть это звенящее желание, эту чувственную прелюдию, задержать, добиваться еще долго, наращивая удовольствие от достижения в конце. Но уже сейчас было ясно, что растянуть не выйдет, – волна пошла, и ее невозможно уже остановить. Все будет сегодня, может быть, даже сейчас. Такого у Кати никогда еще не было – ее ни разу не сняли в клубе, не споили, не уболтали.

Вместо того чтобы вернуться в зал, он потянул ее за собой в раздевалку и поцеловал прямо в алую помаду. На мгновение охватило странное чувство, будто целуешь сам себя, ничего инородного – ни запаха, ни вкуса. И даже твердость губ совершенно такая же. И сама манера целоваться поразительно одинакова. Видимо, у него настолько глобальный опыт или он так тонко чувствует, что подстроился мгновенно. Или это она подстроилась?

– Туалет?

– Да.

Голоса так и не услышала, слились в общий стон – и всё. Нужно было уходить, это ясно, всегда так делала, пока не засквозила у него в глазах скука, как у каждого кончившего мужчины, но не успела спросить главного: как жить дальше? Что он делать собирается? Не существовать же в этой мути и скуке, ну в самом-то деле? Спросить не успела, вывалились, делали вид, что не знакомы, пока он не кивнул на дверь. Вышли по одному, пошли гулять, танцевали под гитару уличного музыканта страстное танго, болтали о ерунде и снова совпадали. И неслись по каким-то барам и кабакам, крепко держал за руку, вел, оберегая, и выдал вдруг, будто на мгновение вывалившись из своего вялого морока:

– Посмотри, это же мы идем! Мы!

И поцеловал. Ласково и совсем по-родственному в губы, уже никого не смущаясь. И столько было в этой фразе холодной отстраненности от самого себя, что испугалась за него, что-то образовалось внутри нежное, совсем материнское. А что, если дальше, лет через пятнадцать или сколько ему там, уже и жалость годится, лишь бы хоть чем-то наполняться?

И он, наверное, мог бы рассказать ей, как же так вышло и почему. Когда уходит настоящее и начинается эта скука? И вместе можно было что-то придумать, потому что он тоже понимал, и тоже мучился, но когда поднялась в зал, его уже не было. Девочки с пухлыми губами – тоже. Жена посмотрела тревожно – и Катя по ее взгляду поняла, что теперь он ушел с той девочкой. Он трахнул Катю в туалете, потом вернулся и взял следующую. Катя опешила. Она попыталась собрать в себе злости, ненависти, обиды, мести, но внутри уже поднималась душащая волна смеха:

– Да он же сделал тебя, дура!

Катя смеялась и старалась перестать, хотела обидеться, но не могла из-за странного чувства родства, которое между ними возникло. Он прочитал ее с ходу, он будто просканировал ее за один взгляд и понял, что ей сейчас нужно, – и понял, что может ей помочь. Тогда, во время секса, он так отчаянно, так сильно и так по-настоящему любил ее, что от этого вся мораль, все формальности и социальные законы – все превращалось в нелепые условности. Две животные особи, которые просто хотят друг друга и приключение. Что-то, чего у них еще не было. Секс с незнакомцем. Теперь и это было. Еще один способ получить адреналин исчерпался. Сделано. А что потом, когда она попробует вообще все?

Катя вдруг поняла, зачем ему девочка. Своих эмоций у него больше не было, а оттого хотелось проникаться чужими. Чтобы его ревновали, психовали из-за него, доказывали ему, что он живой, что он существует. И Катя тоже угасает, выхолаживается. И это непременно нужно остановить.

Оператор уже уехал, и домой она возвращалась пешком. Нельзя так дальше. Что еще она попробует? Какие еще извращения, пограничные состояния, наркотики, может быть? Нет. Нужно решаться.