Женевьева Валентайн – Лучшая фантастика XXI века (страница 25)

Люсьен обнимал ее, излучая тепло, прижимая ее к себе, чтобы успокоить. Она знала, что он рассчитывает темп своего дыхания, температуру кожи, угол наклона руки, на которой она лежит.

Удивило Адриану (и унизило) то, как красноречиво Люсьен говорил о своих переживаниях. Он рассказывал, как был счастлив, собрав себя из фрагментов, оставив все в прошлом и став кем-то совершенно новым. Именно что-то в этом роде пыталась сотворить сама Адриана, когда бежала из семьи.

За разговором Люсьен опускал голову. Он никогда не встречался с ней взглядом. Он говорил так, словно объединение фрагментов в нечто новое представляло собой этакий танец и он с трудом делал верные па. Сквозь дымку горя Адриана сознавала, что перед ней возникает новое, борющееся за свои права сознание. Как можно было не полюбить его?

Вернувшись из Италии, Адриана вступила в зарождающееся движение за предоставление искусственному разуму гражданских прав. Движение было бедным и плохо организованным. Адриана арендовала офисы в Сан-Франциско и наняла небольшой, но опытный штат.

Адриана стала лицом движения. В детстве она часто попадала в объективы видеокамер; когда ее отец оказывался замешан в каком-нибудь деловом скандале, его пропагандисты выстраивали у семейного лимузина Адриану и ее сестер в аккуратной школьной форме, готовых придать «Ланкастер ньюклеар» уютное, дружелюбное женское обличье.

Они с Люсьеном стали медиазвездами: Наследница, Влюбленная в Робота. «Люсьен обладает таким же самосознанием, как вы и я, – говорила репортерам Адриана, идеальная американка в жемчугах и джинсах. – Он мыслит. Он учится. Он выращивает новые виды роз не хуже садовников-людей. Почему ему отказывают в правах?»

С самого начала стало ясно, что политический процесс будет очень медленным и долгим. У Адрианы быстро лопнуло терпение. Она создала для организации фонд, убедилась, что та в состоянии действовать без ее помощи, и обратилась к другим способам достижения цели. Она наняла толпу юристов, чтобы они разработали контракт, согласно которому Люсьен получал права собственности на ее состояние и недвижимость. Отныне Люсьен становился ее равноправным партнером – фактически, если не юридически.

Далее Адриана обратилась к производителям Люсьена и наняла их, чтобы они изобрели процедуру, которая позволила бы Люсьену сознательно контролировать пластичность своего мозга. Во время свадьбы вместе с кольцом Адриана передала ему химические команды.

– Отныне ты принадлежишь себе. Конечно, так было всегда, но теперь в твоем распоряжении все средства для этого. Ты есть ты, – провозгласила она перед собравшимися друзьями. Ее сестры, несомненно, были бы шокированы, но их на свадьбу не пригласили.

Во время медового месяца Адриана и Люсьен ходили по больницам и делали анализ наследственности брошенных детей, пока не нашли здоровую девочку, у которой митохондриальная ДНК была такой же, как у Адрианы. Младенец был маленький, розовый, свернувшийся калачиком, но готовый распуститься, как одна из роз Люсьена.

Когда они принесли Роуз домой, Адриана ощутила где-то в животе то, чего никогда прежде не испытывала. Она никогда не знала такого счастья, круглого и без рваных краев. В животе у нее словно взошло солнце и поселилось там, наполняя ее бесконечным светом.

Однажды – Роуз была еще младенцем, завернутым в одеяло ручной работы, которое прислали из Франции Бен и Лоренс, – Адриана вдруг взглянула на Люсьена и поняла, как глубоко он очарован их ребенком, сколько восторга стоит за его готовностью часами склоняться к колыбели, повторять ее выражения: озадаченность на озадаченность, удивление на удивление. И в ту минуту Адриана подумала, что именно это и есть мера равенства – не деньги и не законы, а общее желание создавать будущее, создавая новое сознание. Она подумала, что понимает теперь, почему несчастливые в браке родители остаются вместе ради детей, почему семьи с сыновьями и дочерьми так отличаются от бездетных. Семьи с детьми преобразуют себя в нечто новое. И это вдвойне справедливо, когда такую попытку предпринимают человек и существо, которое только что обрело себя. Чего они могут добиться вдвоем?!

В этот миг Люсьен, широко раскрыв глаза, с невинным удивлением наблюдал, как ведет себя его дочь. Когда Люсьен входил в комнату, Роуз выражала такое же удовлетворение, как и когда входила Адриана. Свет в ее глазах разгорался даже ярче, когда он подходил. В том, как Роуз его любила, было что-то, чего он еще не понимал. Раньше в это же утро он сорвал цветок со своей абрикосовой чайной розы и шепнул его лепесткам: вы прекрасны. Лепестки принадлежали ему, и он их любил. Каждый день он держал на руках Роуз, сознавая, что она прекрасна, и любил ее. Но она не принадлежала ему. Она принадлежала себе. Он не был уверен, что когда-нибудь испытывал такую любовь – когда не хочешь обнимать того, кого любишь, чтобы удержать его.

– Ты не робот!

Всю дорогу домой Адриана кричала это и охрипла. Мало ей потерять Люсьена, так еще и ребенок отбивается от рук.

– Я хочу целителей-роботов! Я робот! Я робот! Я робот!

Машина остановилась. Адриана вышла. Она подождала, пока Роуз пойдет за ней, а когда та не пошла, подхватила ребенка и понесла по подъездной дороге. Роуз брыкалась и кричала. Она укусила Адриану за руку. Адриана остановилась, удивленная неожиданной болью, перевела дух и понесла девочку дальше. Роуз завопила еще пронзительнее и истошнее.

Адриана поставила Роуз на землю, чтобы набрать код замка и позволить охранной системе дома взять образец ее ДНК из волос. Роуз плюхнулась на порог и стала рвать растущие в горшках растения. Адриана наклонилась, чтобы поднять ее, и получила пинок в грудь.

– Ради бога! – Одной рукой Адриана схватила Роуз за щиколотку, другой – за запястье. Всей тяжестью налегла на дверь. Та открылась, она внесла Роуз в дом и закрыла за собой дверь. – Замок! – крикнула она дому.

Услышав успокаивающий щелчок, она опустила Роуз на диван и отступила, продолжая стоять на ноющих ногах. Роуз побежала вверх по лестнице, и дверь ее комнаты захлопнулась.

Адриана поискала в карманах бинты, которые ей дали на ферме перед тем, как она поехала домой, и которые она не могла использовать в машине. Теперь это можно было сделать. Она вслед за Роуз поднялась по лестнице, но дышала на удивление тяжело, словно очень долго бежала. У комнаты Роуз она остановилась, не зная, что станет делать, когда войдет. Когда девочка чересчур расходилась, с ней всегда имел дело Люсьен. Адриана слишком часто чувствовала себя беспомощной и отдалялась.

– Роуз? – позвала она. – Роуз? Ты в порядке?

Ответа не было.

Адриана положила руку на дверную ручку и глубоко вдохнула, прежде чем повернуть ее.

И с удивлением увидела, что Роуз скромно сидит на кровати, расправив платье, словно ребенок на картине импрессиониста, изображающей пикник. На розовом атласе виднелись грязь и следы слез. Края раны уже покраснели.

– Я робот, – вызывающим тоном заявила она Адриане.

Адриана приняла решение. Сейчас самое важное – перевязать рану. Потом она будет разбираться с остальным.

– Ладно, – сказала Адриана, – ты робот.

Роуз осторожно подняла подбородок.

– Хорошо.

Адриана села на край кровати Роуз.

– Ты знаешь, что делают роботы? Они меняются, чтобы стать такими, как их попросят люди.

– Папа так не делал, – сказала Роуз.

– Верно, – ответила Адриана. – Но он делал так, пока не вырос.

Роуз свесила ноги с кровати. Она по-прежнему сомневалась, но выглядела менее решительной.

Адриана подняла пакет с бинтами.

– Можно?

Роуз колебалась. Адриана подавила желание положить руку ей на голову. Сейчас главным было перевязать рану… но она не могла избавиться от ощущения, что потом пожалеет об этом.

– Сейчас человек хочет, чтобы рука у тебя была перевязана, а лечебные роботы не действовали. Ты будешь хорошим роботом? Позволишь?

Роуз молчала, но чуть придвинулась к матери. Когда Адриана перевязывала ей руку, девочка не плакала.

Люсьен ждал автобуса, который должен был отвезти его в пустыню. Денег у него не было. Об этом он забыл. Шофер обругал его и не впустил.

Люсьен пошел пешком. Он мог идти быстрее человека, но ненамного. Его преимуществом была выносливость. Дорога уводила его в глубину суши, прочь от моря. Последние дорогие дома стояли у маяка, во всех окнах горели огни. Дальше жались друг к другу кондоминиумы, тесные и одинаковые. Потом они уступили место компактным ухоженным виллам с широкими зелеными газонами, на которых автоматические разбрызгиватели прыскали в воздух драгоценной водой.

Местность изменилась. Морской ветер сменила удушливая жара. Вдоль дороги стояли приземистые грязные дома, разделенные проволочными оградами. Окна были забраны стальными решетками, на обочинах ржавели брошенные машины. От стен до обочины, как в пустыне, пробивалась сквозь пыль трава. На испепеляющем солнце никого не было видно.

Дорога раздвоилась. Люсьен пошел по тому ее ответвлению, что проходило через полупустой городской центр. То и дело останавливаясь в пробках, медленно ползли машины. Люсьен шел по обочине. Мимо, свершая свой путь между темными фасадами, пролетали пустые пластиковые бутылки. Парковочные автоматы блестели в свете фар, дожидаясь новых монет. Мимо, не глядя друг на друга, брели прохожие; их голоса терялись за звуками автомобильных гудков.