Желько Максимович – Бизнес. Но тогда как (страница 4)

Это не было ошибкой. Это была любовь. Но у любви есть цена, которую никто не собирается платить, пока счёт не придёт.

— Финальный вопрос, — прошептал Кирилл в пустоту комнаты. — Если группа Б окажется в реальном, неконтролируемом кризисе, какова вероятность выживания?

СИСТЕМА Определить невозможно. Единственное предсказуемое следствие выжившие из группы Б будут радикально отличаться от исходного состояния. Трансформация будет глубже, чем у группы А, поскольку падение с большей высоты комфорта создаёт более сильный удар. Вопрос не в том, выживут ли они. Вопрос в том, узнают ли они сами себя после.

Экран погас. Автоматическое энергосбережение. Кирилл сидел в темноте, освещённый лишь мерцанием серверных индикаторов за стеклянной стеной. Зелёные огоньки, красные, синие — пульс машины, обрабатывающей судьбы людей как статистические данные.

Он подумал о своём двухлетнем сыне, спящем сейчас в тёплой кроватке в их квартире на другом конце города. Мальчик, который не знает голода, страха, неопределённости. Мальчик, которому Кирилл покупает лучшие игрушки, лучшую одежду, лучшее будущее.

И вдруг он ясно увидел каждая купленная игрушка — это кирпич в стене, которая когда-нибудь рухнет на голову ребёнка, потому что он не научится строить свои стены.

Кирилл провёл ладонями по лицу. Щетина шуршала под пальцами. Что он должен делать? Искусственно создавать трудности для сына? Лишать его еды, комфорта, безопасности ради какого-то абстрактного навыка выживания? Это было бы безумием. Жестокостью.

Но и не делать ничего — означало вырастить красивое, хрупкое растение в теплице, которое погибнет при первом заморозке.

Он включил монитор обратно. Белый свет ударил в глаза.

ОПЕРАТОР Последнее уточнение. Существуют ли примеры успешной передачи навыков выживания без прямого кризисного опыта?

Пауза. Три секунды.

СИСТЕМА В базе данных отсутствуют подтверждённые случаи. Однако существуют теоретические модели, основанные на практике экстремальных профессий военные спецподразделения, космонавты, глубоководные дайверы. Принцип создание контролируемого, но субъективно воспринимаемого как критического опыта. Ключевое условие — участник должен искренне верить в реальность угрозы хотя бы на мгновение перед раскрытием обмана. Этический комитет классифицирует такие методы как психологическое насилие.

Кирилл усмехнулся без радости. Конечно. Единственный способ подготовить человека к настоящей войне — заставить его поверить, что война уже началась. Но кто решится обманывать собственного ребёнка так глубоко?

Он выключил систему, собрал вещи, направился к выходу. Коридоры исследовательского центра были пусты и гулки. Его шаги отдавались эхом. За окнами светлело — ноябрьский рассвет окрашивал небо в грязно-серые тона.

Кирилл вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, принеся запах приближающегося снега. Город просыпался медленно, неохотно. Где-то вдалеке загудел трамвай.

Он достал телефон, открыл фотографию сына. Мальчик смеялся, обнимая плюшевого медведя.

Прости, малыш, — подумал Кирилл. Я не знаю, как подготовить тебя к миру, который ещё не наступил. Я знаю только, что мир этот придёт. И я ничего не смогу для тебя сделать, кроме одного не мешать тебе упасть, когда придёт время падать.

Он убрал телефон и зашагал к метро. А где-то в серверной комнате за его спиной продолжали мигать индикаторы — зелёные, красные, синие. Пульс невидимого существа, которое знало о людях всё, кроме самого главного как научить любить так, чтобы любовь не разрушала.

Глава 4 Дневниковая запись Марины С.

Август 2015

Четверг, 27 августа. 2347

Руки всё ещё дрожат, когда пишу это. Не от страха — от злости на саму себя. Или от обиды. Или от того невыносимого чувства, когда понимаешь, что весь твой опыт, всё образование, все эти бесконечные курсы и тренинги стоят ровно ноль, когда дело доходит до настоящего.

Отец снова устроил мне учебную ситуацию. Господи, как я ненавижу эту его интонацию, когда он произносит это словосочетание. Словно я лабораторная крыса, а он записывает результаты эксперимента в научный журнал.

На этот раз — переговоры с подрядчиками по реконструкции торгового центра на Ленинском. Он сидел в соседней комнате, подключившись к видеонаблюдению (как будто я не знала о камере в углу конференц-зала), а я должна была согласовать снижение сметы на 15%. Полтора миллиона рублей. Для отца — статистическая погрешность. Для меня — доказательство, что я чего-то стою.

Подрядчика звали Вячеслав Борисович. Пятьдесят с чем-то, седые виски, добротный костюм не первой свежести, папка с документами, потёртая по углам. Запах его одеколона — резкий, старомодный, что-то советское — наполнил комнату ещё до того, как он сел за стол.

Я приготовилась. Перечитала досье трижды. Знала всё предыдущие объекты, средние расценки по рынку, слабые места в смете. У меня была презентация на двадцать слайдов, таблицы в Excel, графики сравнительного анализа.

Я начала мягко. Поблагодарила за приезд, предложила кофе (он отказался, попросил воды — я записала это как знак возможного напряжения). Потом перешла к делу привела рыночную аналитику, показала, что три позиции в смете завышены на 22-28% относительно средних цен, обосновала каждую цифру ссылками на открытые тендеры.

Вячеслав Борисович слушал внимательно. Кивал. Делал пометки в блокноте. Даже улыбался пару раз, когда я особенно удачно формулировала аргумент.

— Марина Константиновна, — сказал он, когда я закончила, — вы провели серьёзную работу. Я вижу, что вы готовились. Уважаю это.

Я почувствовала, как внутри что-то распускается тёплым цветком. Он уважает мою работу.

— Давайте так, — продолжил он, листая бумаги. — Я соглашусь на снижение на двенадцать процентов. Это компромисс, но я понимаю вашу позицию.

Двенадцать вместо пятнадцати. Я быстро прикинула это всё равно больше миллиона экономии. Хороший результат для первых серьёзных переговоров.

— Тринадцать, — сказала я, помня правило всегда торгуйся до последнего. — И мы фиксируем это в протоколе сегодня.

Он задумался на несколько секунд, потом кивнул

— Договорились. Тринадцать процентов.

Мы пожали руки. Его ладонь была сухой и прохладной. Я чувствовала себя победительницей.

Секретарша принесла документы для подписания. Мы расписались. Вячеслав Борисович собрал папки, снова пожал мне руку, пожелал хорошего вечера и ушёл.

Я сидела ещё минут двадцать, допивая остывший кофе и перечитывая протокол. Тринадцать процентов. Один миллион триста тысяч рублей. Неплохо для двадцативосьмилетней.

Отец зашёл только вечером. Молча положил передо мной распечатку. Письмо от той же подрядной компании, отправленное через два часа после нашей встречи.

Я читала и не понимала.

Вячеслав Борисович просил увеличить сроки выполнения работ с четырёх до шести месяцев в связи с производственной необходимостью. По контракту каждый месяц задержки означал неустойку в триста тысяч. Два дополнительных месяца — шестьсот тысяч.

Плюс он закладывал пункт о возможном пересмотре цен на материалы, если они вырастут более чем на десять процентов. С текущей нестабильностью рубля это означало ещё минимум четыреста тысяч дополнительных расходов.

Моя экономия в миллион триста превращалась в перерасход в миллион.

— Я не понимаю, — сказала я, перечитывая документ. — Мы же договорились. Он согласился на снижение.

Отец сидел в кресле у окна. Август был душным, но он не включал кондиционер. Говорил, что жара помогает думать.

— Ты действовала правильно, — сказал он устало, и в его голосе не было ни упрёка, ни разочарования. Только усталость. — По учебнику, по методичке, по всем правилам современного менеджмента. Ты подготовилась, привела аргументы, торговалась, зафиксировала результат.

Он достал сигарету, повертел в пальцах, не закуривая.

— Но ты не видела, как он напрягся, когда ты назвала цифру. На полсекунды, на выдохе. Вот здесь. — Отец ткнул пальцем в запись с камеры, которую успел пересмотреть. На экране ноутбука Вячеслав Борисович замер, и действительно — едва заметно, почти незаметно — его плечи поднялись, грудная клетка сжалась.

— Это был страх, — продолжал отец. — Чистый, животный страх. Значит, наша цена — его последняя возможность. У него нет других заказов, у него, скорее всего, кредиты, возможно, проблемы с прежних объектов. Ему нужен этот контракт больше, чем воздух. Надо было продавливать ещё на десять процентов, и он бы согласился. Потому что альтернатива для него — банкротство.

Я смотрела на экран, на застывшую фигуру Вячеслава Борисовича, пыталась увидеть то, что увидел отец. Ничего. Обычный мужчина средних лет, слушающий деловое предложение.

— Но откуда я могла знать? — Вопрос вырвался сам собой, и я услышала в нём нотку обиды, почти детской.

Отец посмотрел на меня. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из старого дерева. Он смотрел так, будто я спросила, откуда он знает, что огонь горячий.

— Ты не знаешь, потому что никогда не подписывала контракт, от которого зависит, будет ли у твоего ребёнка завтра еда.

Слова повисли в воздухе. Запах его одеколона — терпкий, старомодный, тот самый, что он носит с девяностых, — смешался с горечью, поднявшейся у меня в горле.

— Я научила тебя всему, чему можно научить, — продолжал он тише. — Ты знаешь теорию переговоров лучше меня. Ты читала книги, которых я в глаза не видел. Ты говоришь на языках, которых я не знаю. Но есть вещи, которые не передаются через обучение.