Желько Максимович – Астро, Дома, в которых мы живём (страница 8)

На двадцать первый день они добрались до моих ног.

Я сидел за столом — уже привычно, как за рабочим местом — и смотрел на фотографии, пытаясь разобраться в системе их расположения. Была ли это система или случайность. Почему рядом оказывались определённые лица. Я искал логику. Третий дом приучил меня читать — четвёртый предлагал что-то другое. Чувствовать, может быть. Но я не очень умел.

Когда корни коснулись щиколоток, я вздрогнул. Не от боли — от температуры. Они были тёплыми. Земляными, живыми. Они обвили щиколотки без усилия, как обвивают руку, которую берут, а не хватают.

Я посмотрел вниз.

Не дёрнулся, не встал. Это было важно — я понял это в момент: дёрнуться или встать означало что-то разрушить. Что-то, что предлагалось.

Я сидел. Корни держали. Не сильно — как держат, чтобы напомнить: ты на земле. Под тобой есть что-то. Это что-то тебя знает.

Бабушка умерла, когда мне было девять. Я плохо помнил похороны — смутно: запах цветов, много незнакомых людей, кто-то давал мне что-то сладкое, чтобы я не плакал, и я не плакал, потому что не понимал. Девять лет — понимаешь умом, но не понимаешь телом. Тело понимает потом, спустя годы, когда уже не плачут и не принято.

Мать умерла пять лет назад. Я был в командировке. Успел приехать к похоронам, не успел — раньше. В последний раз мы говорили за три недели до. Разговор был обычный: как дела, как работа, нормально, нормально. Ни я, ни она не сказали ничего важного. Наверное, не ощущалось срочным. Наверное, казалось, что будет ещё время.

В четвёртой комнате это ощущалось иначе.

Не как вина — я успел проработать вину за эти годы, с разной степенью успеха. Как незавершённость. Как разговор, который прервали на середине — не потому что поссорились, а просто прервали, и больше не продолжили, и теперь непонятно, с чего начать. Непонятно, нужно ли начинать.

Бабушка однажды сказала мне — я сидел за этим столом, дней через десять после первого: — Ты похож на деда. Тот тоже всё держал внутри. Думал — крепость. На самом деле — тюрьма.

— Я не держу, — сказал я.

— Держишь. Просто привык, что больно только поначалу. Потом перестаёт болеть. Ты думаешь — прошло. Не прошло. Просто опустилось вниз.

Она кивнула на пол. Корни. Оплетали мои ступни к тому времени уже полностью.

— Вот куда опускается, — сказала она. — Вниз. В землю. Четвёртый дом — для этого. Не чтобы достать и выбросить. Чтобы знать, что там.

Я смотрел на её руки — они месили тесто неторопливо, ритмично. Тёплые руки, большие, в муке.

— Ты её любил? — спросила бабушка.

— Кого?

— Мать. Отца. Меня. Выбирай любого.

— Да.

— Говорил?

Молчание.

— Нет, — сказал я.

— Я знаю. Видно было. — Без осуждения. — Вы все такие в этой семье. Держите. Думаете — это и есть любовь: держать и не ронять. Но иногда нужно показать. Не ронять и не держать — показать. Это другое.

Я сидел с этим. Корни держали ступни. Что-то в груди стояло тяжело, без имени — не горе, не тоска, что-то, что сложнее назвать.

— Поздно теперь, — сказал я.

— Поздно говорить им. — Она посмотрела на меня прямо. — Не поздно знать самому. Что чувствовал. Что чувствуешь. Четвёртый дом не требует отчёта перед мёртвыми. Он требует честности перед собой. Это его урок. Рак — знак, который прячет, потому что боится быть отвергнутым. Панцирь. Но панцирь в конце концов мешает расти.

Клиент появлялся редко. Один раз в пять-семь дней, ненадолго. Не говорил много. Один раз пришёл, встал у стены с фотографиями, смотрел долго. Я не спрашивал на какую. Потом сказал:

— Наши Луны в одном градусе. Восемнадцатый градус Рака. Это не случайность в синастрии. Это называется -лунная связь- — сильнее, чем большинство аспектов. Два человека, у которых Луны в одном градусе, чувствуют одно и то же, но не знают, что у них источник общий. Думают — это просто похожесть. Это не похожесть. Это одна вода из одного колодца.

— Почему вы выбрали именно меня? — спросил я.

— Не выбирал. — Он не обернулся от фотографий. — Когда ищешь архитектора для такого дома — не выбираешь сознательно. Смотришь на карты. Чья Луна в восемнадцатом Рака — тот и построит. Потому что только он почувствует, что здесь должно быть. Не придумает — почувствует.

— Я чувствовал только техническое задание, — сказал я.

— Ты думал, что чувствуешь техническое задание. На самом деле — это. — Он обвёл рукой комнату. — Корни. Запах. Стол. Ты выбрал сосновую дверь. Почему?

Я молчал.

— Потому что сосна пахнет. И ты знал это — не сознательно, но знал. Тело архитектора знает материал раньше, чем голова объяснит почему.

Он ушёл. Бабушка заварила чай — я не видел когда, просто кружка появилась рядом с тарелкой. Горячая, с травами. Я взял. Пил.

На двадцать пятый день я попросил её рассказать о деде.

Она рассказывала долго. Не так, как рассказывают истории — с начала, с конца, со структурой. Как рассказывают человека: кусками, из разных времён, вперемешку. Как он смеялся. Как злился. Как ел — жадно, с удовольствием. Как ухаживал — неловко, потому что не умел ухаживать. Как плакал один раз, когда думал, что она не видит — видела.

Я слушал. Я понял, что слушаю человека, которого не знал, — дед умер до моего рождения. Но слушая бабушку, я чувствовал что-то, что, видимо, чувствуют, когда узнают о корне дерева, которое уже спилили: дерева нет, но корень был — значит, держал.

— Он строил что-нибудь? — спросил я.

— Нет. Он был инженером. Мосты. — Она помолчала. — Говорил: мост — это вопрос. Ставишь два берега и спрашиваешь: могут ли они встретиться?

Я смотрел на неё.

— Ты строишь дома, — сказала она. — Это другой вопрос. Может ли человек быть в одном месте достаточно долго, чтобы пустить корни.

Корни держали мои ступни. Я больше не пытался их снять.

На двадцать восьмой день клиент пришёл рано — не в полдень, как обычно, а когда я только спускался. Сидел за столом на том месте, где обычно была бабушка. Бабушки не было — впервые за весь месяц. Стол накрыт на двоих, кастрюля на плите, запах такой же. Но её кресло пустое.

Я сел напротив.

— Она ушла? — спросил я.

— Четвёртый дом не держит вечно. — Он сложил руки на столе. — Мёртвые приходят, пока нужны. Когда своё сказали — уходят. Это не потеря. Это завершение.

— Она сказала мне про деда.

— Что она сказала?

— Что он строил мосты. И что мост — это вопрос.

Он кивнул. Медленно, как будто это ему что-то говорило.

— Четвёртый дом — дно. — Он посмотрел на фотографии. — Но дно — не тупик. IC — Imum Coeli — нижняя точка. Это то, откуда начинается рост. Корень уходит вниз не чтобы остаться внизу. Он уходит вниз, чтобы дерево могло расти вверх. Без дна нет высоты.

— Корни держат меня уже две недели, — сказал я.

— Я знаю. — Пауза. — Это нормально. Четвёртый дом не отпускает быстро. Он хочет, чтобы ты унёс кое-что с собой. Не как груз — как якорь. Разница важна.

— В чём разница?

— Груз тянет вниз. Якорь удерживает на месте — там, где ты стоишь. Ты теперь знаешь, где твои корни. Это не тюрьма. Это адрес. Если знаешь адрес — можно уйти и вернуться. Если не знаешь — либо остаёшься навсегда, либо уходишь и не можешь найти дорогу назад.

Я смотрел на пустое место, где сидела бабушка. Корни под ногами — ещё здесь, но тоньше, чем вчера. Или мне казалось.

— Что дальше? — спросил я.

— Пятый дом. — Он встал. — Наверх. Из земли — к солнцу. Из корней — к плодам. Пятый дом — это Лев. Творчество. Дети. Радость. После Рака — всегда Лев. Такова логика зодиака: сначала вниз, потом вверх.

Он поднялся по лестнице. Я остался ещё на несколько минут.

Сидел за столом в пустой кухне. Борщ в кастрюле остывал. Фотографии на стенах смешивались — я уже не пытался разобрать, где чья семья. Просто лица. Просто люди, которые были и которых нет, и которые тем не менее как-то присутствуют в том, что ты делаешь — в том, как ты держишь ложку, или почему выбираешь сосновую дверь вместо дубовой, или что тебя останавливает перед тем, как позвонить.

Корни — я почувствовал в какой-то момент — отпустили. Не все. Несколько тонких нитей осталось — они шли от ступней вниз, сквозь доски пола, в землю. Не держали. Просто — были. Как нитка между двумя точками. Как напоминание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».