Желько Максимович – АИ, СССР Козлова 2 (страница 5)
Пока Кеннеди и Хрущёв играли в ракетную рулетку — и Хрущёв проигрывал, потому что к тому моменту он уже был не первым, а вторым, номинальным главой государства, отстранённым от реальных рычагов власти, — Козлов играл в другую игру. На пятьдесят лет вперёд. Вычислительная школа Урала — не один институт, а двенадцать, объединённых в распределённый научный кластер за десять лет до того, как слово «кластер» вошло в экономический лексикон. Биофизика Обнинска — исследования в области молекулярной биологии и генетики, о которых официальная советская наука под властью Лысенко не смела и мечтать, но которые шли под грифом «Особой важности», потому что Козлов понимал: следующая технологическая революция будет биологической, и к ней нужно быть готовыми.
Закрытые города-спутники. Не те, что строились вокруг ядерных объектов — эти были другими. В них жили не физики-ядерщики, а математики, программисты, лингвисты, специалисты по искусственному интеллекту. Дети в этих городах учили китайский и программирование с первого класса — потому что Козлов предвидел: через поколение Китай станет либо главным союзником, либо главным противником, и в обоих случаях нужно будет с ним разговаривать на его языке, в прямом и переносном смысле.
Никто не понимал. Аппарат ненавидел его за секретность — и за то, что бюджеты уходили в неизвестность, в объекты без названий, в институты без вывесок. Народ роптал — за отсутствием колбасы и очереди за хлебом, потому что ресурсы перераспределялись в пользу науки и технологий, а не потребления. Интеллигенция шепталась о «технократическом тоталитаризме» — и была в чём-то права, потому что режим Козлова действительно был тоталитарным, только не в привычном смысле. Это был тоталитаризм цели. Все ресурсы, все силы, все мозги — на один проект. Проект «Выживание».
Но он знал: или технологический суверенитет сейчас, или распад через поколение. И он оказался прав — пока что.
Горелов смотрел на чип. Германиево-кремниевая гибридная структура. Три миллиона двести тысяч элементов. Два микрона. Для 1989 года — научная фантастика. Для сравнения: лучшие американские чипы того времени — Intel 80486, ещё не вышедший на рынок, только в лабораториях, — имели около миллиона двухсот тысяч транзисторов на кристалле при технологическом процессе один микрон. Но это был кремний — более простая, более освоенная технология. А здесь — германий. Более быстрый. Более устойчивый к радиации. Более пригодный для космоса и военных применений.
И совершенно неизвестный никому за пределами «Колыбели».
6. Призраки в аргоне
3 января 1989 года, 05:01.
За дверью послышались шаги.
Горелов не обернулся. Он обладал тем особым качеством, которое вырабатывается у людей, долго прослуживших в разведке: способностью идентифицировать человека по звуку шагов. Эти шаги были тяжёлыми, размеренными, с той особой армейской чёткостью, которая выдавала строевую подготовку. Генерал-полковник Власенко, заместитель начальника ГРУ по технической разведке. Не самый худший вариант. Но и не самый лучший.
«Не спишь, полковник?» — голос Власенко был хрипловатым, как у всех, кто слишком много курил «Беломор» на протяжении тридцати лет службы.
«Не сплю, товарищ генерал-полковник.»
«И правильно. Не время спать.»
Власенко вошёл в комнату, остановился у стола, посмотрел на чип. Он был высок — на полголовы выше Горелова, — грузен, с тяжёлым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазами. Бывший танкист, переведённый в разведку в середине шестидесятых, когда Козлов начал массово рекрутировать в аналитические структуры людей с техническим образованием и боевым опытом. Не самый тонкий аналитик, но исполнительный, преданный и — что важнее всего — лично обязанный Козлову карьерой.
«Связь с Москвой была, — сказал Власенко, не глядя на Горелова. — В Кремле драка. Язов против Ахромеева. Ахромеев хочет сохранить курс. Язов — за "нормализацию", что бы это ни значило. Чебриков молчит. Шеварднадзе мечется. Горбачёв...»
Он не закончил. Имя Горбачёва повисло в воздухе, как незакрытый гештальт.
Михаил Сергеевич Горбачёв, пятьдесят семь лет, секретарь ЦК по сельскому хозяйству, один из младших членов Политбюро — Козлов не допустил бы его до реальной власти никогда, потому что видел в нём ровно то, чем он был: аппаратчика-карьериста с хорошей риторикой и нулевым стратегическим мышлением. Но Козлов умер. И теперь Горбачёв, поддержанный частью номенклатуры, уставшей от тридцатилетней мобилизационной гонки, пытался перехватить штурвал.
«А что Лигачёв?» — спросил Горелов.
«Егор Кузьмич держится. Но ему семьдесят. И он никогда не был стратегом — он исполнитель. Крепкий хозяйственник, но не более.»
Горелов кивнул. Он знал Лигачёва лично — несколько раз пересекался на совещаниях. Честный, жёсткий, преданный курсу, но без козловского масштаба мышления. Без способности видеть систему целиком.
«Кому всё это достанется?» — спросил он, кивая на чип.
Власенко долго молчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
«Есть вариант. Но он тебе не понравится.»
7. Тени на контуре
3 января 1989 года, 05:15.
Они сидели в маленькой комнате отдыха рядом с лабораторией. Власенко курил — одну за другой, стряхивая пепел в жестяную банку из-под болгарских консервов. Горелов не курил принципиально: считал, что зависимость от никотина — непозволительная роскошь для аналитика.
«Картина следующая, — говорил Власенко, и его голос звучал глухо, как из-под земли (что, собственно, соответствовало действительности). — В Политбюро сейчас двенадцать человек. Из них четверо — люди Козлова, старой гвардии. Лигачёв, Воротников, Зайков, Рыжков. Ещё двое — Соломенцев и Громыко — старики, они поддержат любого, кто предложит им сохранить посты. Остальные — нейтралы или скрытые сторонники Горбачёва. Расклад хрупкий. Если Горбачёв сумеет заручиться поддержкой армии...»
«Язов, — перебил Горелов. — Дмитрий Тимофеевич. Министр обороны. Амбициозен, неглуп, не любил Козлова — старик его дважды обходил по службе. У него обида.»
«Именно. И он командует военными округами. Формально. Реально — Генштаб расколот. Ахромеев за преемственность. Начальники управлений — кто куда. Но ключевой вопрос — спецобъекты. Такие, как этот.»
Власенко сделал паузу, затушил окурок и сразу закурил новую.
«Четыре дня назад, тридцатого декабря, Горбачёв встречался с американским послом. Неофициально. На даче у Шеварднадзе. Тема — технологическое сотрудничество. Они предлагают нам доступ к кремниевым технологиям — литография, процессоры, память, — в обмен на "открытость". Горбачёв называет это "конверсией": перевести часть военных производств на гражданскую продукцию, интегрироваться в мировую экономику, получить западные инвестиции. Красивые слова. Но ты понимаешь, что это значит.»
Горелов понимал. Конверсия в исполнении Горбачёва означала одно: открыть американцам доступ к советским технологическим разработкам. К германиевой электронике. К «Колыбели». К тридцати годам закрытых исследований, которые стоили стране сотен миллиардов рублей и которые составляли единственное реальное преимущество СССР перед Западом.
«Он их продаст, — сказал Горелов негромко. — Просто продаст. За кредиты, за поставки ширпотреба, за место в "общеевропейском доме".»
«Да. И именно поэтому мы здесь. Этот чип, — Власенко кивнул на дверь лаборатории, — последний прототип. Предсерийный образец. Рабочий. На нём можно строить целое поколение вычислительной техники — гражданской и военной. Если он попадёт к Горбачёву, а от Горбачёва к американцам... всё. Конец игры. Нас просто скупят.»
Горелов молчал. Он думал о Козлове. О том, как тот тридцать лет держал в голове картину, которую не мог видеть никто другой. О том, как он строил параллельную технологическую цивилизацию внутри советской — не для того, чтобы победить Запад в холодной войне, а для того, чтобы пережить её. Потому что Козлов знал: холодная война кончится. Все войны кончаются. Вопрос в том, что останется после.
И вот теперь то, что осталось после, лежало в стеклянном гробу на столе.
8. Афганская свеча
3 января 1989 года, 05:32.
Горелов достал из кармана кителя спичечный коробок. Старый, потёртый, с этикеткой «Балабановские спички» — дефицит, между прочим, не во всяком московском магазине найдёшь. Он возил его с собой уже шесть лет, с тех пор как вернулся из последней командировки в Афганистан.
Он чиркнул спичкой. Вспыхнул огонёк — маленький, жёлтый, живой. Зажёг свечу — старую, церковную, восковую, с оплывшими боками. У неё был свой запах — воска и ладана, — странно неуместный в стерильной атмосфере подземной лаборатории.
«Ты чего это?» — спросил Власенко удивлённо.
«Не знаю. Захотелось.»
Он смотрел, как пламя отражается в стекле контейнера, как дрожит и множится, преломляясь сквозь аргон. Чип внутри казался теперь не оружием будущего, не плодом тридцатилетних трудов, не ключом к технологическому суверенитету. Он казался мощами — святыми мощами технологической эпохи, которая могла наступить, но, кажется, уже не наступит.
Горелов вспомнил Афган. Не войну — войну он помнил плохо, память услужливо стирала детали, оставляя только общий фон: пыль, жара, камни, бесконечные камни, — а один конкретный вечер. Май восемьдесят второго. Перевал Саланг. Они сидели в палатке — четверо офицеров ГРУ, прикомандированных к сороковой армии, — и пили чай. И один из них, капитан Сафронов, зачем-то зажёг свечу — такую же церковную, привезённую из Союза. И сказал: