Желько Максимович – АИ, СССР Козлова 2 (страница 2)
Та самая, которой он сейчас обладал — или мог обладать, если сделает правильный выбор в ближайшие сорок восемь часов.
3. Голос из колодца
14 сентября 1957 года. За три дня до бифуркации.
Серафим положил на стол папку без грифа — такие папки существовали в единственном экземпляре и не регистрировались ни в одном журнале. Козлов открыл её и увидел три листа машинописного текста. Без подписи. Без даты. Без указания источника.
«Откуда?»
«Курьер из внешней разведки. Сказал — лично Сахаровский просил передать.»
Александр Михайлович Сахаровский, начальник Первого главного управления КГБ — внешней разведки, — был тем человеком, которому Козлов доверял больше, чем кому-либо за пределами своего ближнего круга. Они познакомились четыре года назад, когда Козлов курировал от ЦК ленинградскую оборонку, а Сахаровский работал по американскому направлению. Два человека, понимавших друг друга с полуслова.
Текст, лежавший в папке, был не докладом и не донесением. Это был анализ — холодный, почти бесстрастный, и оттого ещё более страшный.
Резидентура в Нью-Йорке сообщала: в последние шесть месяцев Молотов через третьи руки установил контакт с представителями администрации Эйзенхауэра. Не прямо — через австрийских посредников, через одного швейцарского банкира, через бывшего сотрудника госдепартамента, осевшего в Женеве. Обсуждались возможные параметры «нормализации» — дипломатический код, за которым стояло элементарное: в обмен на отказ от активной поддержки левых движений в Западной Европе и Юго-Восточной Азии американцы гарантируют невмешательство во внутренние советские дела при смене руководства.
Козлов перечитал последний абзац трижды.
Маленков, в свою очередь, через собственные каналы — через болгарскую разведку, у которой были старые связи с итальянскими социалистами, — зондировал почву насчёт признания советского контроля над Восточной Европой в обмен на отказ от форсированной индустриализации Китая. Это было изящно: убрать китайский фактор, устранив саму причину, по которой Мао требовал от Москвы всё больше ресурсов.
Антипартийная группа не прекратила существование в июне. Она перешла на подпольное положение.
Теперь становилось понятным, почему Молотов в последние недели вёл себя так сдержанно на заседаниях Президиума — не спорил с Хрущёвым, не выдвигал альтернативных предложений, голосовал «за» по всем вопросам. Он не сдался. Он ждал. И выбор момента для инсульта — медицинская случайность, разумеется, чистая случайность, кто бы спорил, — оказался идеальным. Молотов был готов. Его план лежал на столе у Козлова под номером один.
Фрол Романович закрыл папку. Вызвал Серафима.
«Свяжись с Жуковым. Срочно. Нет — сперва с Серовым. Потом с Жуковым.»
Иван Александрович Серов, председатель КГБ, был фигурой сложной. Сталинский выдвиженец, участник депортаций, человек с репутацией палача — и при этом один из немногих, кто поддержал Хрущёва в июне против Молотова и Маленкова. Не из идейных соображений. Из аппаратных. Серов понимал: возвращение Молотова означает чистку в КГБ, и первым пойдёт он сам. Это делало его союзником — временным, ненадёжным, но в данной ситуации бесценным.
Жуков — маршал, министр обороны, герой войны, национальная легенда — держал паузу. Военные не вмешиваются. Пока.
«Пока» было ключевым словом.
4. Машина выбора
17 сентября 1957 года, 21:00. Два часа сорок семь минут до бифуркации.
Козлов сидел один в кабинете. Он отпустил охрану — вернее, перевёл её в приёмную, сказавшись на срочную работу с документами, не требующую присутствия. На столе перед ним лежала карта мира — старая, ещё сталинских времён, с обозначениями военных округов и дислокацией дивизий первого стратегического эшелона. Рядом — несколько листов миллиметровки с расчётами.
Это был не тот анализ, который мог бы провести кто-то другой. Козлов обладал редким для советского руководителя качеством — способностью к системному мышлению. Он видел не отдельные факторы, а их взаимодействие, не статическую картину, а динамический процесс, не точки приложения сил, а всё силовое поле целиком. Это качество развилось в нём не благодаря партийной школе, а вопреки. Сын кузнеца, он с детства знал: металл ведёт себя по-разному в зависимости от температуры, от состава, от скорости удара. Мир был тем же металлом — только горячее.
Его расчёты показывали: окно возможностей составляет от трёх до пяти лет. Если за это время не будет создан фундамент советского пан-региона — не политические декларации, а реальная научно-технологическая база, от которой начнут зависеть союзники и на которую начнут ориентироваться нейтралы, — то к середине шестидесятых инерция американской модели станет непреодолимой. Она просто втянет в себя всё, что не прибито гвоздями.
Человек есть сумма его выборов.
Но что есть человек, которому предстоит выбрать не за себя — за сто восемьдесят миллионов? Не на год, не на пятилетку — на поколение вперёд? И не между хорошим и плохим — это был бы простой выбор, — а между двумя путями, каждый из которых будет назван преступным в случае неудачи и гениальным в случае успеха, причём узнать, какой из них окажется каким, можно будет только post factum, когда выбирать будет уже поздно?
Отец когда-то рассказывал ему о кузнеце Егоре из соседней деревни, который взялся перековать лопнувшую ось телеги для помещика Трубецкого. Ось была старая, металл усталый. Егора предупредили: не сдюжишь — запорют. Он перековал. Ось выдержала. Но на следующий год треснула в другом месте, и помещик велел выпороть Егора за прошлогоднюю работу — задним числом.
Козлов часто думал об этой истории в последние дни. История не прощает ошибок, но она и не награждает за правильные решения — по крайней мере, при жизни. Правильное решение — это всего лишь отсутствие катастрофы. Отсутствие того самого звука, с которым трескается металл.
5. Геометрия предательства
Врезка: 12 сентября 1957 года, 03:15. Конспиративная квартира на улице Горького.
Серов говорил вполголоса, хотя квартира была проверена трижды, а подъезд и двор перекрыты наружным наблюдением из двенадцати человек.
«Молотов встречался с югославами. Не с послом — с Радуловичем, это их военная разведка. Обсуждали вариант: Тито гарантирует нейтралитет при внутреннем перевороте в обмен на отказ от претензий по Белграду. Маленков через болгар выходит на итальянцев — у них там социалисты имеют влияние, — а итальянцы на госдеп. Это цепочка из четырёх звеньев. Мы перехватили курьера в Софии.»
«Что с курьером?»
«Молчит. Но документы при нём — шифровки. Вот копии.»
Серов положил на стол тонкую папку. Козлов не стал её открывать. Он и так знал, что там.
«Жуков?»
«Маршал ждёт. Он сказал: "Армия вне политики". Но я ему не верю.»
«Правильно делаешь.»
Серов помолчал. Потом спросил — тихо, почти шёпотом, словно стены могли услышать даже здесь, в специально оборудованном помещении:
«Фрол Романович, что будем делать? Если Молотов выйдет на Президиум... у него есть голоса. Булганин колеблется. Первухин колеблется. Сабуров — конкретно с ним, они ещё с сорок седьмого вместе. Если Никита Сергеевич не встанет...»
«Он не встанет.»
Козлов произнёс это так, что Серов не стал переспрашивать.
«Тогда что?»
«Тогда мы опередим их на шаг. На один шаг — но этого достаточно.»
6. Стеклянная сфера
17 сентября 1957 года, 22:30. Час семнадцать минут до бифуркации.
Козлов открыл сейф и достал оттуда предмет, которого никто никогда не видел. Это была стеклянная сфера диаметром около пятнадцати сантиметров, заключённая в бронзовую оправу. Внутри сферы находился механизм — крошечные шестерёнки, балансиры, анкерные вилки, — но не часовой. Скорее, астрономический: модель небесной сферы, армиллярная сфера в миниатюре, выполненная с точностью, недоступной ни одному известному ювелиру.
Он держал её в ладонях и смотрел, как вращаются бронзовые кольца, каждое по своей оси.
Эту вещь ему передал три месяца назад академик Королёв при обстоятельствах, о которых Козлов не рассказывал никому. Сергей Павлович сказал тогда — они стояли на полигоне в Тюра-Таме, и ветер нёс песок, мелкий, как пыль, забивавшийся в складки одежды:
«Фрол Романович, я не знаю, как это работает. Я знаю только, что это не наше. Не земное.»
«А чьё же?» — Козлов тогда усмехнулся, думая, что Королёв шутит.
«Не знаю. Но тот, кто это сделал, понимал в небесной механике больше, чем все мы вместе взятые. Может, это будущее. Может — прошлое. Но оно здесь.»
Сейчас сфера лежала в его руках, и кольца вращались, хотя он не прикасался к ним. Медленно, плавно, словно подчиняясь не земной гравитации, а какой-то иной силе.
Он вспомнил отца. Кузницу в Лопатино. Огонь, уголь, звон металла. Отцовские руки — огромные, с въевшейся окалиной, такие сильные, что могли согнуть подкову, и такие точные, что могли выправить тончайшую пружину для охотничьего ружья.
«Ты смотри на металл, Фролка, — говорил отец. — Не на огонь. Не на молот. На металл. Когда он поёт — бей. Когда молчит — грей ещё.»
Сфера молчала. Или, может быть, пела — но на частоте, недоступной человеческому уху.
Козлов убрал её обратно в сейф.
7. Третий документ
17 сентября 1957 года, 23:40. Семь минут до бифуркации.
Он взял ручку.
На бланке с гербом СССР — золотой серп и молот на красном фоне, пятнадцать ленточек по числу республик, — он начал писать. Не проект постановления, не докладную записку, не аналитический обзор. Нечто иное — документ без названия и без адресата, текст, который не предназначался ни для одного архива.