Желько Максимович – АИ СССР Андропова (страница 1)

Желько Максимович

АИ СССР Андропова

Глава 1: Тишина перед рассветом

Москва, Старая площадь, 15 ноября 1982 года

Запах старой бумаги и машинного масла пропитывал коридоры здания на Старой площади – тот особенный аромат власти, который складывался десятилетиями из стопок секретных документов, пота испуганных чиновников и едва уловимого озона от множества телефонных аппаратов. Сергей Николаевич Громов, личный секретарь нового Генерального секретаря, вёл перьевой ручкой по страницам служебного дневника, и чернила ложились на бумагу с тем размеренным шелестом, который напоминал шаги по свежему снегу.

15 ноября 1982 года, 09:47. Первое совещание.

Он поднял глаза от дневника и оглядел зал заседаний. Длинный стол из карельской березы, отполированный до зеркального блеска. Двадцать три кресла – по числу членов и кандидатов в члены Политбюро. И тишина. Такая плотная, осязаемая тишина, будто воздух в помещении превратился в янтарь, законсервировавший этот момент.

Никто не опоздал.

Громов служил в аппарате ЦК восемнадцать лет. Он помнил времена Хрущёва, когда на совещания врывались с опозданием на двадцать минут, размахивая папками и громко оправдываясь. Помнил эпоху Брежнева, когда заседания превращались в сонное бормотание, а половина присутствующих откровенно дремала, уронив подбородок на грудь. Помнил короткое, судорожное правление Андропова-предшественника – того, кто успел лишь напугать номенклатуру своим взглядом следователя, прежде чем болезнь скрутила его в больничной палате.

Но это – это было что-то иное.

Двадцать три человека сидели, выпрямив спины, положив руки на стол. Не было ни шороха бумаг, ни покашливания, ни тихих переговоров. Все смотрели в одну точку – на Юрия Владимировича Андропова, который стоял у окна, глядя на ноябрьскую Москву.

Он не повернулся сразу. Позволил тишине налиться весом, стать почти невыносимой. За окном падал мелкий снег – первый в этом сезоне, – и хлопья прилипали к стеклу, создавая причудливые узоры. Андропов смотрел на них с тем отстранённым вниманием, с каким энтомолог изучает насекомое под увеличительным стеклом.

Когда он заговорил, голос его был негромким. Почти интимным. Но в зале стояла такая концентрация внимания, что каждый слог отпечатывался в сознании слушателей, как печать на сургуче.

– Товарищи, – сказал Андропов, не оборачиваясь. – Мы построили социализм для трудящихся.

Пауза. Снежинка на стекле растаяла, оставив мокрый след.

– Но забыли задать простой вопрос: а хотят ли трудящиеся работать в условиях, где лень вознаграждается так же, как усердие?

Он повернулся. Медленно, будто давая залу время подготовиться к встрече с его взглядом. Лицо Андропова – продолговатое, с глубокими морщинами, обрамляющими рот, с тяжёлыми веками, скрывающими глаза оттенка зимнего неба – не выражало ни гнева, ни разочарования. Только усталость. Усталость человека, который провёл слишком много лет, изучая человеческую природу через призму досье и докладных записок.

– Мы создали систему, – продолжил он, медленно обходя стол, – где директор завода отчитывается цифрами, которые не имеют отношения к реальности. Где министр подписывает бумаги, не читая их. Где партийный секретарь обкома знает о проблемах своей области меньше, чем любая уборщица на местном заводе.

Пальцы Андропова скользнули по спинке кресла – лёгкое прикосновение, но все в зале почувствовали, как напряглись мышцы у того, кто сидел на этом месте. Николай Александрович Тихонов, председатель Совета Министров, сглотнул. Громов увидел, как дёрнулся его кадык.

– Это не обвинение, – сказал Андропов, и в его голосе впервые появилась интонация – не жёсткость, но что-то похожее на печаль. – Это диагноз. Мы больны. Все мы. Я – в том числе. Мы создали государство, где правда стала роскошью, которую никто не может себе позволить.

Он дошёл до своего места во главе стола, но не сел. Положил ладони на полированную поверхность и склонился вперёд, глядя на членов Политбюро с таким вниманием, будто видел каждого впервые.

– Сегодня это заканчивается.

В зале стало ещё тише. Громов не знал, что тишина может иметь градации, но теперь он это понял. Это была тишина, в которой люди переставали дышать.

– Каждый из вас получит список проверок вашего ведомства, – продолжал Андропов. – Не формальных, не показательных. Настоящих. Вы не будете знать, когда они начнутся. Не будете знать, кто их проводит. Узнаете только результаты.

Он выпрямился, убрал руки со стола.

– Если окажется, что в ваших докладах была ложь – не ошибка, не неточность, а сознательная ложь, – вы покинете свой пост. Без разговоров. Без апелляций. Я не буду к вам благосклонен только потому, что вы служили верно в прошлом.

Генерал Орлов неподвижно сидел напротив, его каменное лицо не выражало ни малейшего сомнения или возражения. Только лёгкое сжатие челюстей выдавало внутреннее напряжение.

– Я понимаю, – ответил он тихо, но твёрдо.

– Вы понимаете слова, но вы понимаете суть? – Начальник встал и подошёл к окну, откуда открывался вид на ночной город. – Эта страна держится на доверии. Доверии граждан к своему правительству, доверии правительства к своим людям. Когда эта цепь разрывается…

Он сделал паузу, позволяя словам повисеть в воздухе.

– Я терпел неудачи. Терпел ошибки. Я готов ко всему, – проговорил Орлов. – Но я не лгал. Ни разу.

Начальник повернулся и посмотрел генералу в глаза. В его взгляде не было ни сочувствия, ни враждебности – только холодная, беспристрастная оценка.

– Надеюсь, что это так. Потому что на вашем докладе в следующую среду будет стоять подпись не только министра обороны. На нём будет стоять моя подпись. И я отвечу за каждое слово – перед парламентом, перед народом, перед своей совестью.

Орлов кивнул медленно, осознавая всю тяжесть этого момента.

– Это всё, генерал. Вы можете идти.

Глава 2: Теневые нити

Ленинград, февраль 1983 года

Полковник Виктор Черкасов смотрел на папку с грифом совершенно секретно так, будто она могла взорваться. В сорок два года он уже научился распознавать документы, способные изменить судьбы – свою, чужие, иногда целых ведомств. Эта папка пахла именно таким изменением. Пахла потом, машинным маслом и чем-то ещё, чего Черкасов не мог определить: может быть, страхом, а может – надеждой.

За окном кабинета на четвёртом этаже Большого дома валил снег. Крупные хлопья ложились на карниз, превращая Литейный проспект в акварельную размытость. Ленинград февраля всегда казался Черкасову городом-призраком: серое небо, серые фасады, серые лица прохожих, спешащих укрыться от ветра с Невы. Но сегодня эта серость обрела особый оттенок – оттенок тревожного ожидания.

Виктор достал из ящика стола пачку Беломора, закурил, хотя знал, что жена Галина снова будет читать нотации про здоровье. Табачный дым поднялся к потолку, где старая лампа под зелёным абажуром отбрасывала круг желтоватого света на письменный стол. В этом круге лежала папка № 447-Л – итог восьми месяцев работы, двадцати трёх агентурных разработок, сотен часов наблюдений и прослушек.

Он открыл папку и снова, уже в который раз, перечитал список имён.

Григорий Лемешев, директор завода Электроаппарат, член партии с 1956 года, орден Трудового Красного Знамени.

Анатолий Суворов, заместитель начальника цеха завода имени Кирова, кандидат в члены КПСС, ветеран войны.

Семён Рабинович, мастер участка на Светлане, беспартийный, но с безупречной характеристикой.

Двадцать три человека. Двадцать три биографии. Двадцать три тонкие ниточки, которые сплетались в прочную сеть теневого производства, протянувшуюся через всю Ленинградскую область.

Черкасов затушил сигарету и поднялся к окну. Где-то там, за снежной завесой, в промышленных районах города работали те самые цеха. Не на картах, не в официальных документах – в реальности, осязаемой и наглой. Шили джинсы из ворованной джинсовой ткани, собирали магнитофоны из комплектующих, списанных с государственных складов, штамповали автомобильные детали на станках, которые числились в ремонте.

Восемнадцать миллионов рублей годового оборота.

Цифра пульсировала в голове, как больной зуб.

И самое странное – качество. Чёртовы подпольщики делали джинсы, которые не расползались после первой стирки. Магнитофоны, которые не жевали плёнку. Детали, которые не требовали замены через месяц. Всё то, чего не могла обеспечить официальная промышленность, несмотря на пятилетки, съезды и социалистические соревнования.

Абсурд. Но абсурд, который работал.

За спиной скрипнула дверь. Черкасов не оборачивался – узнал поступь майора Олега Савельева, своего заместителя по оперативной работе.

– Товарищ полковник, машина подана. Через сорок минут вылет в Москву.

– Знаю, Олег Петрович. – Голос Черкасова прозвучал глуше, чем он намеревался. – Доклад готов?

– Готов. Вместе с вещественными доказательствами. – Савельев помолчал, потом добавил тише: – Виктор Степанович, вы уверены, что правильно… формулируете выводы?

Черкасов повернулся. Савельев стоял у двери – высокий, сухощавый, с лицом, на котором служба в КГБ выгравировала морщины недоверия и профессиональной подозрительности. Хороший оперативник, надёжный. Но осторожный. Слишком осторожный для того, что Черкасов собирался сделать.