Желько Максимович – АИ, Берия 1 (страница 5)

— Что у нас? — спросил он наконец.

Зеркало разложило четвёртый снимок. Зеленоград, корпус 101. Советская интегральная схема — первая, опытная, на порядок менее плотная. В пять раз больше элементов питания. В три раза медленнее. В два раза дороже.

— Отставание — три с половиной года, — доложило Зеркало. — Если считать по плотности упаковки. По техпроцессу — четыре. По производственным мощностям — пять, может, шесть. Группа Лебедева делает всё возможное, но у них нет оборудования. Американцы не продают нам установки литографии. Японцы колеблются. Немцы боятся. Мы одни.

— Мы всегда одни, — сказал Берия и положил снимок на стол. — В этом наше проклятие — и наше преимущество.

3

Он прошёлся по кабинету — не нервно, не торопливо, а так, как ходят люди, привыкшие думать на ходу. Три шага до окна, три обратно. За окном разворачивалась Москва — апрельская, солнечная, ещё не столица пан-региона, но уже город, в котором дышалось по-другому, чем двенадцать лет назад. Троллейбусы, автомобили «Волга», новые здания на Кутузовском. Где-то там, на юго-западе, Университет — сталинская высотка, памятник уходящей эпохе. А здесь, на Арбате, — новая эпоха, ещё не построенная, ещё не имевшая архитектурного выражения, но уже требовавшая его.

— Расскажите мне про программу «Кремний-2», — сказал он, не оборачиваясь. — В деталях. Я читал сводку, но сводка — это не знание. Что мы делаем не так?

Зеркало помедлило. Оно — или он, или она, Берия не знал пола оператора за модулятором, — явно колебалось. Для аналитика пятого этажа колебание было почти преступлением: здесь требовалась абсолютная прямота. Но Берия понимал причину. То, что должно было прозвучать сейчас, граничило с критикой самой стратегической линии — а критиковать стратегическую линию в присутствии её автора было рискованно даже здесь, в самом защищённом кабинете Союза.

— Мы делаем не так почти всё, — произнесло наконец Зеркало. — Программа «Кремний-2» — это копирование американской модели. Но копирование в условиях технологического эмбарго обречено на отставание. Мы пытаемся повторить их путь, а нужно искать свой. У нас нет свободного рынка венчурного капитала — но у нас есть централизованное планирование. У нас нет тысяч стартапов — но у нас есть сотни закрытых КБ. У нас нет Стива Джобса — но у нас есть система, которая может мобилизовать ресурсы быстрее, чем любой рынок. Проблема в том, что система работает на индустриальных принципах. Она оптимизирована под выпуск танков, а не чипов. Танки не устаревают за год.

— Продолжайте.

— Танк можно сделать по чертежу, утверждённому три года назад. Чип трёхлетней давности — это музейный экспонат. Система согласования технической документации у нас занимает восемь месяцев — от эскиза до запуска в серию. У них — восемь недель. Система аттестации кадров: начальник лаборатории утверждается решением коллегии министерства. Решение принимается месяц. У них — решение принимает владелец компании, за минуту. Но это ещё не всё.

— Я слушаю.

— Идеология. Мы до сих пор не реабилитировали кибернетику полностью. Да, в пятьдесят пятом вы продавили решение ЦК, но низовое сопротивление осталось. В университетах половина профессоров до сих пор считает кибернетику «буржуазной лженаукой». Студентов учат на лампах. Лампы, Лаврентий Павлович. В шестьдесят пятом году. Пока американские студенты работают с интегральными схемами, наши — с триодами сороковых годов.

Берия резко обернулся. Глаза за пенсне блеснули — не гневом, нет, гнев он научился контролировать ещё в двадцатых. Это был интерес. Хищный, холодный, почти нечеловеческий интерес геостратега, нащупавшего ключевую точку воздействия.

— Значит, образование. Вот где затык.

— Так точно. И ещё кое-что.

— Говорите.

— Язык. Язык программирования. У них — FORTRAN, COBOL, скоро будет что-то новое, мы слышали о проекте в Bell Labs. У нас — машинные коды, ассемблеры локальной разработки. Каждое КБ пишет на своём диалекте. Мы не можем обмениваться программами даже внутри Союза, не говоря уже о международном уровне. Мы создаём вавилонскую башню из кремния. А они строят единую экосистему.

В комнате повисла тишина. Берия снова повернулся к карте — теперь он смотрел на зелёные зоны, технологические кластеры. Зеленоград. Новосибирск. Харьков. Киев. Дубна. Каждый из них был островом. Каждый работал на своём направлении. Каждый был изолирован от остальных ведомственными барьерами, секретностью, несовместимостью стандартов.

Архипелаг.

Прекрасный, мощный, но — архипелаг. А им нужен был континент.

4

12 апреля 1965 года, 09:47. Распоряжение Главного стратега № 14/65-СС. Гриф: «Особой важности. Экземпляр № 1 из 3». Содержание: утверждение программы «Кремний-2-бис». Срок исполнения: 36 месяцев. Контроль: личный.

Берия вернулся к столу, сел — не в кресло, а на угол стола, что делал только в моменты наивысшей концентрации, — и заговорил. Голос его звучал так же размеренно, как всегда, но Зеркало, знавшее Главного стратега семь лет, уловило перемену тона. Это был голос не аналитика и не бюрократа. Это был голос архитектора, увидевшего чертёж, который никто до него не видел.

— Значит, три проблемы. Образовательный барьер. Языковой барьер. Скоростной барьер — система согласований. Решаем все три. Первое: университетская реформа. Вводим кибернетику как обязательный предмет на всех технических специальностях. Стимулируем профессуру — не репрессиями, хватит с нас репрессий, — а деньгами. Кто защищает диссертацию по вычислительной технике, получает тройной оклад. Кто выпускает учебник — государственную премию. Нужно создать моду. Мода на кибернетику, на математику, на программирование. Чтобы школьники мечтали не о лётном училище, а о вычислительном центре.

Он помолчал, проверяя, успевает ли Зеркало записывать.

— Второе: единый язык. Не копируем FORTRAN — создаём свой, но совместимый на уровне трансляции. Пусть думают, что мы отстали, — а мы пока выстроим систему. Назовите... назовите «Алгол-65». Алгоритмический язык. Пусть группа работает в Новосибирске — там воздух чище, думается легче. И пусть это будет открытый стандарт. Никакой секретности. Наоборот — мы должны привлечь математиков из Индии, из Африки, из Латинской Америки. Тех, кого Запад не пускает в свои университеты. Пусть приезжают к нам. Пусть пишут на нашем языке. Пусть мир привыкает, что технологии — это не только Калифорния.

Он встал и снова подошёл к карте.

— Третье: скорость. Систему согласований ломаем. Для проектов уровня «Кремний-2-бис» вводим прямое подчинение Совету стратегического планирования. Минуя министерства, главки, коллегии. Руководитель проекта получает карт-бланш на три года. Если через три года нет результата — снимаем. Без трибунала, без лагерей — просто снимаем и переводим в преподаватели. Хватит сажать. Сажать — это индустриальный метод. Мы строим информационную эпоху — здесь нужны другие методы.

Зеркало отложило блокнот — оно давно не записывало, запись велась на встроенный магнитофон, — и подняло глаза на Берию. В модулированном голосе прозвучало что-то похожее на изумление:

— Лаврентий Павлович, вы хотите создать... параллельную систему управления. Для технологического сектора.

— Я хочу создать будущее, — ответил Берия. — А будущее не создаётся методами прошлого. Будущее требует свободы — контролируемой, направленной, ограниченной стратегическими рамками, но свободы. Инженер, который боится ошибиться, не создаст ничего нового. Инженер, который не боится, — создаст всё. Наша задача — убрать страх. Не везде — везде рано. Но в технологических кластерах.

Он взял красный карандаш — тот самый, что прошёл с ним войну, атомный проект и Ночь Решения, — и начертал на титульном листе документа резолюцию:

«Утверждаю. Исполнение — немедленное. Отчёт — ежеквартальный. Контроль — личный. Л. Берия. 12.04.65».

5

Зеркало ушло. Берия остался один в кабинете, перед картой, которая теперь казалась ему не картой мира, а картой поля битвы. Битвы без линии фронта, без танков и дивизий, но от того не менее реальной. Битвы за следующий технологический уклад.

Он думал о том, как странно устроена история. В двадцатых индустриализация была линейной задачей: есть образец — завод Форда, — его нужно скопировать, масштабировать, поставить на поток. Любой ценой, в любые сроки, с любыми жертвами. Это была стратегия догоняющего развития — жестокая, но понятная. Теперь, в шестьдесят пятом, ситуация стала принципиально иной. Догонять было некого — вернее, тот, кого нужно было догонять, сам не знал, куда бежит. Американская Кремниевая долина росла как живой организм — хаотично, непредсказуемо, без единого плана. Тысячи компаний, десятки тысяч инженеров, миллиарды долларов венчурного капитала. И никто — ни президент Джонсон, ни Пентагон, ни ЦРУ — не контролировал этот процесс полностью. Он был стихиен. Он был рыночной. И именно эта стихийность делала его неуязвимым для классической советской стратегии. Нельзя догнать то, что движется без траектории.

Но можно создать альтернативу.

Берия подошёл к столу, выдвинул ящик — не верхний, не средний, а нижний, тот, что запирался на отдельный ключ, — и достал тонкую папку без названия. В папке лежал документ, который он начал писать ещё в пятьдесят четвёртом и дополнял каждый год. Документ назывался «Теория пан-региональной гравитации» и не предназначался для чужих глаз — даже Зеркало не знало о его существовании.