Жанна Вишневская – Дети Воинова. Коммунальные конфорки (страница 15)

На него шикнули, потому что как раз в этот момент усач в трико прикупил шестую взятку на мизере. У него даже усы обвисли от такой неудачи.

Тут дедок не выдержал:

– Ты что ж, родной, заказываешь мизер без шестерки? Хорошо, что у тебя партнеры играть не умеют, у меня бы ты все взятки прикупил.

– Тебя, дед, хорошо в гололед вперед пропускать, из тебя еще весь песок не высыпался, а туда же! – огрызнулся усач. – Знал бы прикуп – жил бы в Сочи.

– А ты не блефуй, если не умеешь.

Они бы еще долго пикировались, если бы другой, тощий и очкастый, партнер по картам не выбыл из игры, призванный в купе массивной, как анаконда, женой. Слегка придушив супруга в объятиях, она плотно притворила дверь купе и переваривала его уже, видимо, до самой Одессы, потому что с тех пор его никто не видел.

Ехать еще было как минимум сутки, и, поскольку игроков в преферанс на горизонте не наблюдалось, пришлось заткнуть дыру резервным старичком, который для виду обиженно покобенился, но к столу присел и колоду взял в подагрические пальцы более чем умело.

Собственно, через полчаса все было кончено. Дедок, посмеиваясь, считал выручку. Тройка неудачников пыталась осознать финансовые и моральные убытки. Ущерб, нанесенный самолюбию, был больнее и весомее. Знание классических правил, типа «под игрока с семака – под вистующего с тузующего» или «сначала посмотри в карты соседа – в свои всегда успеешь посмотреть», не спасло их от сокрушительного поражения. Дедок прямо как рентгеном просвечивал прикуп и где надо пасовал, когда надо вистовал, но в основном играл и даже умудрился за полчаса кристально чисто прокатить два мизера, совершенно, кстати, неоднозначных. Усач совсем сник, но старичка зауважал. На нижнюю полку пустил без звука и до самой Одессы приставал с вопросами. Дедок отвечал с уважением, объяснял на бумаге, как математическую задачу с теорией и практикой. Усач, взяв домашнее задание, будто двоечник, полез на верхнюю полку и там сопел до утра, делая работу над ошибками. Жены разобрали оставшихся неудачников, сделали вид, что поверили про проигранную «только трешечку». Все-таки настроение отпускное – вот если бы на обратном пути – за каждую копейку рассчитались бы нарядом по кухне вне очереди.

Вагон потихоньку стал затихать. Студентам, спящим вповалку, по трое на полке, уже грезились их туманы, хотя запахи в купе, где ночевало человек десять, были совсем не таежные. Я наконец добрался до своего купе. Прощенный папа мирно спал на верхней полке. Мама что-то читала при свете маленькой прикроватной лампы.

На столике мерно, в такт колесам, подрагивал букет сирени в стеклянной банке из-под огурцов. Я и не заметил за игрой, как начался дождь. Цветы пахли как-то особенно терпко. Укрывшись пледом, мы молча смотрели в окно, хотя, кроме дождя и отражающейся в окне сирени, ничего не было видно. Я так и не понимаю до сих пор, где пролегает тонкая грань между сном и явью, когда все ощущения концентрируются вместе и отпечатываются где-то глубоко, в самых дальних уголках нашего сознания, да так, чтобы однажды запах мокрой сирени после дождя отчетливо, до боли в сердце, вдруг воспроизвел присутствие того, кто уже давно ушел из твоей жизни.

А поезд, покачиваясь как маятник, отсчитывал свои часы-километры неумолимо приближаясь к Одессе и Очакову, где нам предстояло провести целый месяц.

Глава двенадцатая

Эверест Гии Купатадзе, или Что видно у Дюка со второго люка

Толковый словарь

Одесситы говорят: «Погляди на Дюка со второго люка» или «Посмотри на Дюка с люка». Дело в том, что если смотреть на знаменитый памятник с водопроводного люка слева от него, то свиток и складки одежды Дюка чрезвычайно похожи на мужские гениталии.

В Одессе слово «поц» по популярности, широте и частоте употребления находится аккурат на третьем месте – сразу после «мама» и «Дюк». Технически, в переводе с идиша, это мужской половой член, практически – это приговор.

Тюлька – маленькая каспийская селедка, она же килька одесская, главный ингредиент завтрака биндюжников с Привоза.

Привоз – легендарный рынок: душа и сердце Одессы, ее визитная карточка. Туристы, обманутые на Привозе, еще долго хвастаются друзьям и родственникам, подчеркивая тем самым свою связь с этим неповторимым по колориту городом.

Биндюжник – очень одесское название простого портового грузчика.

На третий день поезд из Северной Пальмиры плавно причалил к перрону ее южной тезки. Одесса-мама распахнула свои объятия, приложила изголодавшихся путников к груди, и мы принялись жадно всасывать в себя ту сочную смесь русского, украинского и идиша, которая и отличает Одессу от всех других городов на земле.

Дежурная по вокзалу гнусавым голосом, характерным для всех диспетчеров, объявила о прибытии поезда Ленинград – Одесса и равнодушно пожелала всем счастливого отдыха. Студенты шумно галдели на перроне, решая, как на оставшиеся три рубля пятнадцать копеек вдесятером прожить месяц и вернуться обратно домой. Старичок-преферансист ехидно посоветовал расписать пульку. Усач из поезда с рабским усердием подхватил нехитрые стариковские пожитки и направился в сторону такси, чтобы доставить старичка до дому, до хаты, в этой же хате снять угол и продолжить уроки игры в преферанс. Если бы кто-то его сейчас спросил, зачем он ехал в отпуск, он бы уже и не вспомнил.

Мы выгружались в гордом одиночестве. Папа таскал чемоданы, оскорбленная в лучших чувствах еще в начале пути проводница яростно терла стаканы, делая вид, что не замечает истекающего потом папу и слегка растерянную маму, которая вертела головой в ожидании встречающего нас знакомого Самуила.

Отдыхающие озабоченно проносились мимо, слетаясь на зов привокзальных старушек, которые с интонациями муэдзинов призывали снять самые дешевые, но самые лучшие комнаты.

Некоторых смущали объявления «5 рублей – 5 минут» в руках кое-кого из встречающих. Уж больно не походили эти дамы, явно вышедшие в тираж, на представительниц самой древней профессии. Впрочем, бабульки весьма профессионально уводили клиентов, как когда-то девицы легкого поведения из приморских борделей уводили пьяных матросов с пришвартовавшихся кораблей. Кстати, папа без труда выяснил, что вышесказанное предложение означает, что сдается комната в пяти минутах от моря за пять рублей. Правда, не уточнялось, в пяти минутах езды на машине, на автобусе или пешком, но в такие детали ошалелые от счастья отпускники не вдавались, и комнаты расходились бойко. Утром дачники предъявляли претензии, на что им предлагали не крутить мозги, а также другие части тела. Словом, «сделайте ша и не делайте хозяевам нервы». И бедным отпускникам под напором одесских аргументов ничего не оставалось, кроме как садиться на автобус, наполненный такими же счастливчиками с вокзала, и трястись как минимум пятнадцать минут до Отрады или Ланжерона.

Тем временем на перроне мама крепко держала меня за руку, при этом потеряв бдительность и на минуту забыв о чемоданах. Тут-то Одесса-мама и напомнила, что варежку здесь лучше не раскрывать.

Из задумчивости ее вывел голос:

– Мадам, позвольте к вам пришвартоваться?

В метре от нас стоял мужчина средних лет в парусиновых туфлях. Меньше всего он походил на человека, которого описывал Самуил, но мама на всякий случай вежливо улыбнулась.

– Шо вы-таки думаете за погоду? – продолжал обладатель парусиновых туфель.

Мама за погоду не думала, а больше беспокоилась о том, где мы будем жить, если нас не встретят. Так она и сказала навязчивому гражданину.

– Мадам, вам таки повезло. У меня есть чудная комната, только для вас и для вашего мальчика. Вы пойдите на Привоз и спросите за Аркашу. И вам скажут, что Аркаша не делает гешефт на хорошеньких девушках. Он торгует комнатами себе в убыток. За десять рублей вам будет подавать кофе с тюлькой на завтрак сам Ришелье. Вы будете купаться в море и в комплиментах. Вы будете в избытке каждый день иметь то, что видно у Дюка со второго люка. И это вам таки да, понравится!

В этот момент с последним чемоданом из вагона вывалился папа и посмотрел на незнакомца нехорошим взглядом. Тот как-то сразу стушевался и стал медленно отходить, мягко, как кот, ступая парусиновыми туфлями. Мама, проводив его взглядом, обернулась и охнула. Они с папой бросились к вещам, а я даже сначала и не понял, что случилось. Из маминых рыданий не сразу удалось разобрать, что пропала сумка, в которой были предметы первой необходимости, а самое главное – паспорта.

Как оказалось, обладатель парусиновых туфель просто заговаривал маме зубы, пока его верные жиганы шныряли по перрону и потрошили доверчивых, расслабленных отпускников. Папа рванул за незнакомцем, перепрыгивая через железнодорожные пути и уворачиваясь от мчащихся на него поездов. Вслед ему неслись мамины вопли о том, чтобы он был аккуратен, потому что без паспорта его не похоронят. Папа скрылся в клубах паровозного дыма, а мы с мамой пригорюнились на чемоданах, как скитающиеся цыгане у своих нехитрых пожитков.

Через минут пятнадцать вернулся папа с видом пораженца.

Минут десять они пререкались, кто именно не уследил за чемоданами, но деваться некуда, нужно было идти в милицию.

Тут, надо сказать, пригодились уроки деды Миши. Дело в том, что одним из тайных агентов Самуила, которого папе полагалось запомнить в первую очередь, был заместитель самого Гайдамаки, начальника Одесского областного отдела милиции. Звали его Гия Купатадзе. Знал Самуил Гию еще с тех пор, как тот был простым лейтенантом.