Жанна Вишневская – Дети Воинова. Коммунальные конфорки (страница 10)
Потом валидол все же пригодился. Хочешь не хочешь, а рассказать пришлось. Любочкина мама опять на несколько дней замолчала, причем на этот раз и улыбаться перестала. Знакомый уже невропатолог по-прежнему, хотя и с сомнением в голосе, призывал надеяться, на что Любочкин папа в сердцах послал его по адресу, лучше знакомому проктологу. Это шокировало не только невропатолога, но и онемевшую Любочкину маму, потому что она вдруг заговорила, не согласившись с вышеуказанным адресом и предложив свой, женский, вариант. Тут уж у всех, включая невропатолога, отлегло от сердца.
Под неусыпным присмотром шестерых взрослых еще месяц прошел без приключений. Дедушка Миша по-солдатски попытался договориться с Бурштейном о наручниках, чтобы приковывать меня ночью к кровати, но хозяйственный Бурштейн отказался разбазаривать казенное имущество. Так что спали все по очереди, а днем меня водили за руку.
А вскоре лето кончилось, и мы вернулись в Ленинград, где очень серьезно встал вопрос о моем будущем, а точнее, о том, как бы мою энергию и фантазию направить в безопасное русло. Единственный, хотя и нетрадиционный для еврейской семьи, выход напрашивался сам собой – большой спорт. Но об этом в следующий раз.
Глава девятая
Падший ангел, или Литовская народная песня про Неман
Итак, по приезде в Ленинград за круглым столом, накрытым цветастой клеенкой, собрался наш маленький семейный кнессет, чтобы коротенечко обсудить фундаментальный закон сохранения энергии. Закон этот, как известно, гласит, что энергия не может исчезать бесследно или возникать из ничего. Знакомое по предыдущим главам Ничего, в облике пухлого кудрявого херувима, стояло рядом, ковырялось в носу и права голоса не имело. Поскольку энергии у меня было очень много и выплескивалась она в самое неподходящее время, в самом неожиданном месте, с самой разрушительной силой и имела самые непредсказуемые последствия, – требовалось ее срочно укротить. Варианта было два – музыка или спорт.
Мнения, как всегда, разделились. Бабушка и мама единодушно решили, что во мне погибает Моцарт. То, что у меня не было ни слуха, ни голоса, их, видимо, не смущало. Деда Миша благоразумно соблюдал нейтралитет. Папа был категорически за спорт. Перевесил чашу весов, как ни странно, любвеобильный дядя Моня, пригласив нас на концерт Гриши. Как уж и какой ценой им удалось Гришку отмыть, одеть и уговорить выйти на сцену – одному Богу известно, но когда он заиграл – зал замер. Это потом, когда он вырастет, ему будут рукоплескать Карнеги-холл и «Ла Скала», а пока, откинув со лба непокорные кудри и прикрыв глаза, он царил над роялем, его пальцы летали над клавишами и звуки музыки наполняли Малый зал Консерватории. Мама и бабушка прослезились – и моя судьба была решена. Долго выбирали инструмент: традиционный еврейский мальчик со скрипочкой, конечно же, уже мерещился ослепленным бабушке и маме, но критически настроенный папа сказал, что из меня вырастет скорее Ойужас, а не Ойстрах, и тогда они остановились на пианино. Папа безнадежно махнул рукой, бабушка и мама, посовещавшись на кухне, решили, что Рихтер – тоже неплохо.
Поскрипели, скинулись, снесли в ломбард бабушкину меховую горжетку и приобрели почти новый «Красный Октябрь». Я, правда, слегка озадачил всех вопросом, ожидать ли потом красный ноябрь, но в принципе тоже был доволен. Особенно мне понравилось, как все аплодировали принимавшему томные позы у рояля Гришке, и еще больше меня впечатлила девочка, которая, игриво потупив глазки, подарила ему букет цветов. Своим несомненным талантом я все-таки надеялся заслужить расположение Розочки, благо за лето она еще больше расцвела, а ее мягкотелые родители готовы были простить мои речевые изыски на дне рождения. Отношения потихоньку восстанавливались к обоюдной радости сторон. Все же соседи. Ну, сморозил малец глупость, с кем не бывает, а так семья вроде интеллигентная – простили, словом. Розочка, правда, поглядывала свысока, так как за лето сильно вытянулась, но меня это не смущало ни тогда, ни потом. Как говорится, сидя за роялем, все пианисты равны. Преимущества других позиций, упоминаемых не очень рослым Семеном в разговорах с приятелями, я благоразумно решил пока не обсуждать.
Итак, час пробил. Два добрых молодца споро разгрузили машину прямо на улице. Пианино горемычно стояло на тротуаре, и шансов внести его на второй этаж не было никаких. Предприимчивый деда Миша рванул к ближнему пивному ларьку. Оттуда он вернулся с тремя ханыжного вида небритыми мужиками.
– Ну, что, отец, нам бы пару ремней…
– Будут, сынок. – Дед кинулся к дяде Моне: у них недавно шкаф на третий этаж заносили.
Мужики покряхтели, пару раз посокрушались, что с ними нет чьей-то матери (я тогда не очень понял, чем бы старушка мама им помогла), но пианино в квартиру вперли и, получив на бутылку, ушли, как я понял, к вышеупомянутой матери, – во всяком случае, что-то в таком духе буркнул деда Миша, увидев расцарапанный пол.
Затаив дыхание, я открыл полированную крышку. Пианино было похоже на улыбающегося кашалота. Долго выбирал клавишу, сомневаясь между черным и белым, – решил действовать наугад, закрыл глаза и торжественно нажал. Получилось очень красиво: звук завис над инструментом, слегка потеряв силу, покрутился у люстры и растворился где-то под потолком, отзвенев у уха падшего ангела.
О падшем ангеле надо рассказать отдельно.
Дело в том, что бабушка Геня была уникальная хозяйка. С тех памятных времен я повидал много женщин под всеми широтами, но такой, как она, больше не встречал.
Вы помните мастику в темных и светлых тюбиках, которую выдавливали, как зубную пасту, натирали ею пол, а потом, когда она высыхала, полировали, надев на ногу щетку? Бабушка вручную намазывала сорокаметровую комнату, а потом уже дед полировал каждую досточку паркета. Уютный запах свежей мастики держался несколько дней, а зеркальный пол служил мне катком. Я разбегался, падал на какую-нибудь картонку и скользил на животе или на пятой точке, пока не врезался в стоявший у стены зеркальный шкаф «Хельга».
В «Хельге» хранилось чистое белье и многочисленные банки с вареньем. Самым вкусным было варенье из райских яблок. Его варили прямо с черенками. Банки закрывались белым пергаментом и перевязывались бечевкой. С блюдца медовое яблоко размером с крупную вишню надо было брать за черенок и съедать вместе с семечками. Если не успевал подхватить янтарную каплю губами, она соскальзывала на стол или на пол и застывала, как детеныш сталагмита. Мама сетовала, что после меня к полу прилипают даже солнечные зайчики.
Так вот. В «Хельге» бабушка хранила не только варенье, но и настойку из черноплодки. Делали ее в октябре, специально ездили и собирали уже прихваченную ночными заморозками ягоду, чтобы не так горчила. Потом ее пропускали через мясорубку, засыпали сахаром и оставляли бродить. Я как-то подслушал этапы технологического процесса и ночью долго не мог уснуть – все ждал, куда и как побредет бутыль. Так и уснул не дождавшись, в очередной раз подивившись на этих странных взрослых. Сверху на бутылку надевали перчатку – видимо, чтобы ей не так было холодно, если она забредет на улицу.
И однажды что-то там у них не сложилось: то ли деда Миша сахару пересыпал, то ли Сеня решил раньше времени пробу снять, но только бутылка взорвалась. Все ее содержимое с силой, достойной извержения Везувия, рвануло в потолок, долбанув прямо по лицу зазевавшегося ангелочка и немедленно окрасив его в сивушные тона. Как его потом ни отмывали, он остался висеть под потолком с лицом забулдыги, смущая своим порочным видом остальных ангелов, кристально чистых душой и телом. Так и жил изгоем до следующей побелки, а вот прозвище падшего ангела приклеилось к нему навсегда. Душу-то не отмоешь! Видимо, хорошо приняв на грудь в прямом и переносном смысле, падшему ангелу было сложнее скрывать свои чувства, поэтому на мои музыкальные опыты он смотрел с особым скепсисом.
Вскоре мама привела пожилую солидную даму и сказала, что она – учительница музыки и зовут ее Лара Львовна. У нее в свое время начинал учиться Гришка, поэтому на уговоры ушло довольно много времени. Память у Лары Львовны была хорошая, нервы после Гришки уже, конечно, не те, поэтому она справедливо запросила почти двойную цену, потребовав отдельной доплаты только за то, что ей придется входить в наш подъезд. Ведь именно в этом подъезде Гришка, чтобы сорвать урок, привязал к двери ведро с масляной краской, которое прицельно опрокинулось на ее прекрасные седые кудри и новое кашемировое пальто. Вся эта импровизация тогда стоила дяде Моне трофейного серебряного портсигара. Кудри спасти не удалось. После безжалостной руки парикмахера Лара Львовна стала смахивать на новобранца и от дальнейших занятий оскорбленно отказалась, сколько Гришкины родные ни уговаривали, что ее невероятно молодит короткая стрижка. Взбешенный дядя Моня душу на Гришиной заднице отвел так, что тот потом неделю играл стоя и спал на животе.
Встречали Лару Львовну в парадной, наверх провожали со всеми почестями. Она, правда, все время нервно оглядывалась, ожидая мести затаившегося Гришки. Тем не менее Лару Львовну благополучно доставили наверх. Хотя держалась она все равно настороженно, как диверсант в тылу врага. Мы все с интересом наблюдали за ее маневрами. Несмотря на свой почтенный возраст, она заглянула под диван, за пианино, отдернула рывком шторы, рукой потрогала табурет, попросила маму на него сесть первой и только тогда наконец облегченно вздохнула и приступила к уроку.