Жанна Пояркова – Демон пустоты (страница 12)

– Странно, что ты добрался сюда. – Она опустила меч.

– Я ищу предателя, за которого во всех школах боевых искусств назначена самая высокая цена, – поведал я, и улыбка умерла на прозрачном лице Киоко.

Она задрожала, почувствовав у сердца черную пиявку тени. Я мог бы заставить ее сделать все, что мне захочется, – женщины слабы, хотя иногда их верность не знает границ, но хитрая девчонка не оставила мне ни малейшего шанса, отточенным движением вогнав сталь в живот и проглотив рыдание. Если не сможешь удержать тайну, умри. Может, Киоко и не умела воевать, но у нее была хорошая память.

Нет, ты все-таки ошибся, старик. Все держали слово, никто из моих слуг не проговорился.

Я выхожу наружу, смотрю на покрытую мелкими камнями дорогу и достаю катану. Ровно 1098 движений до того, чтобы забыть глаза Киоко и плач бивы. Взмах, еще, вбок, вниз… 1098 шагов на морозе, щиплющем продубленную дождями и войнами кожу. Вряд ли после того, как закончится тренировка, я вспомню их голоса.

Это нетрудно для человека, убившего своего учителя.

2009 год

ДЬЯВОЛ ПРИШЕЛ ВО ВТОРНИК

Не понимаю я этот ажиотаж вокруг смерти ради любви.

«Я умру за тебя!» – говорит один. «Я пожертвую собой ради возлюбленного!» – кричит другая. А романтические песни послушайте – там же сплошные издевательства и самоуничижение! Каждая любовная песня – то о преследовании, то о ревности, то об убийстве во славу, то о принадлежности другому, то о собственной ничтожности и жизни, швыряемой к чужим ногам. Странные это песни, переполненные истериками и больными привязанностями, которые оставляют лишь опустошение, но люди превозносят безумие и зависимость и считают их прекрасными.

Мне-то это на руку, но народ мог бы за прошедшие столетия и призадуматься. Священники пытаются их образумить, рассказывая что-то о спокойной и светлой любви к ближнему, но кто слушает этих бедолаг?

Любовь и смерть, смерть и любовь. Почему-то люди связали их в пару, хотя логики тут никакой. Превозносят соперничество и стремление поделить человека, будто он вещь какая. Думаете, дуэлянты размышляют, каково будет их пассии, когда она найдет два холодных тела на поле? Да черта с два. Никому из этих «влюбленных» не интересно мнение девчонки, когда в венах бурлит лишняя энергия. Это просто красивая вывеска, удобный повод, чтобы подраться.

Все юные только и стремятся к тому, чтобы найти объект, ради которого можно погибнуть, будто жизнь – не ассорти из чумовых открытий, а никчемная ноша, которую нужно побыстрее спихнуть. Конечно, они провозглашают, что отдают самое важное ради любви, но на деле там и гордиться-то нечем. Никто из них ничего не достиг, только вылезли из гнезда, за спиной – пустота, но уже ищут, за кого бы сложить голову: за какого-нибудь громогласного лидера, за справедливость, за страну, за всеобщее благо, за красивую деваху, которую при обычном развитии событий бросят через два года или даже раньше, совершив кучу подлостей по пути.

Дело тут не в любви, а в том, что юные предчувствуют, как испохабятся, глядя на взрослых вокруг, и им хочется уйти в небытие раньше, чем это произойдет. А уж ради кого и каким образом – дело десятое.

Юнцы мечтают о горячей пуле в сердце, которую получат от превосходящего множества врагов, закрывая грудью возлюбленных. И все потому, что они ощущают ценность мига и прекрасно знают, что он краток. Они молодые, но не идиоты – отлично видят, что ожидает взрослых, поэтому стремление застыть в янтаре гибели на самом пике переживаний, красивыми и свежими, частенько приводит их ко мне.

Вот и эта стояла, сжав губы и протыкая глазами-стилетами. Красивая, но без попыток быть сексуальной картинкой, прямая, целеустремленная – и перепуганная. Длинное темно-синее платье закрывает тело с головы до пят, но от этого она только притягательнее. Поверх накинута темная курточка, светлые волосы собраны в тяжелый пучок на затылке, на пальцах – два толстых металлических кольца. Просто полосы металла, обхватывающие средний и безымянный. Я не всматривался в душу, но внешний вид девчонки буквально кричал: «Я сосредоточена, я готова ко всему», – и кольца символизировали кастет. Она была готова – или ей так казалось.

Солнце уже зашло, улица торчков сияла неоном и рекламной подсветкой. Ноябрьский холод забирался под одежду, морозил кожу.

Проклятый молодняк! Иногда даже хочется их развернуть назад, ведь никакого янтаря и момента на пике не будет. Они мечтают умереть максимум в двадцать семь, словно рок-звезды, потому что они особенные, но статистика неумолимо сообщает, что умрут они годам к шестидесяти, после американских горок скорбей, радостей и болезней, и это еще если повезет. Женщины, даже одинокие, живут дольше, и мало какая из них, даже из очень ярких и сообразительных, особенная.

– Я хочу продать душу.

Эта не скрывается за туманными фразами, лепит правду в лицо. Я любил таких – прямых и дерзких, дев действия, а не дев мечтаний, так что склонил голову в приветствии. Отсалютовал, как салютуют уходящим на смерть гладиаторам. Это было правильно: раз уж решил, не мешкай.

– Ради чего ты хочешь пожертвовать юной жизнью? – Я поразился, до чего устало звучал мой голос. – Надеюсь, у тебя стоящая причина, а не честолюбивые стенания или любовное блеяние, которое я слышу тут каждую неделю. Сил уже нет выслушивать одно и то же.

Она смутилась – я сломал высокопарный сценарий, но это полезно – вышвырнуть их из мира грез, напомнить, из чего состоит жизнь.

– Я хочу спасти князя Тьмы.

– Что?!

Раз лет в пять-десять кто-то все-таки меня удивляет. Расступается череда беспринципных дельцов и девиц, жертвующих душой ради спасения своих бесполезных любовников, матерей, умирающих отцов или больных детей – и появляется что-то стоящее, что-то непривычное. Я пригляделся к девушке внимательнее. Проклятые идеалисты… То слетают с катушек, то находят в себе Иисуса, пытаясь спасать тех, кому это и даром не нужно.

– И зачем тебе это, дитя? Хочешь избавить мир от зла? Мечтаешь, чтобы страдания исчезли? – почти с сожалением поинтересовался я. – Чтобы закончились войны и дети больше не заболевали, да?

Ее реакция меня удивила еще больше – она рассмеялась. Смех у нее был полностью лишен опаски и жеманства. Деревенский, открытый, от души. Похоже, мое предположение показалось ей донельзя нелепым.

– Мир нельзя избавить от зла, это выдумка, – отсмеявшись, сказала она. – Мы рождены с изъянами, с ними и умрем. Адам с Евой совершили грех, за который приходится платить. И наш мир – не райский сад, так что нет, этого я не прошу. Нельзя просить невозможного.

– А спасти князя Тьмы, выходит, можно? И от чего ты хочешь его спасти? И существует ли вообще этот твой князь Тьмы? Или это никнейм твоего дружка?

Такие вопросы уже не показались пришелице забавными. Она смерила меня оценивающим взглядом – недовольного взрослого мужика, уставшего от подростковых штучек и закутавшегося в видавшую виды, тертую временем и асфальтом кожаную куртку. Щетина и свисающая с губы сигарета – последний штрих.

– Раз есть ты, человек, торгующий душами, значит есть и князь Тьмы, тут долго решать не надо.

– Ну хорошо, – покладисто кивнул я. – Тогда тебе должно было прийти в голову, что именно он временно награждает тебя за продажу души. Не думаешь, что если бы он мог сам себя спасти, – от чего там, кстати? – то давно бы это сделал? Хоррор-фильмы должны были научить даже последнюю пропащую деваху, что подарки сатаны искажены и неоднозначны. Или ты из этих, из невест Мэнсона?

– Что? – не поняла девушка.

– Ну, из любительниц серийных убийц, подстилок глав культа. Которые хотят стать любовницами демонов и прочее, в том же духе, – недовольно перечислил я. – Бедные чокнутые ублюдки. Но если хочешь, это можно устроить. Демоны существуют, детка.

Уголок ее губ дернулся от такой фамильярности. Кем бы ни была незнакомка, ее хорошо воспитали.

– Но в таком случае вы разочаруетесь, правда? – вдруг грустно улыбнулась она. – Пойдемте, я угощу вас кофе. Холодно здесь до ужаса, да и выглядите вы не очень. Долго стоите, зябко.

Я продолжал удивляться. Обычно люди торопились побыстрее получить черные подарки, а те тру́сы, что юлили, торговались и тянули до последнего, просто до смерти заговаривали зубы разной мутью. Девушка повернулась крепко сколотой на затылке ракушкой светлых волос, и мне захотелось до них дотронуться, до того ладно они выглядели. Подол платья струился вокруг ног, когда она переходила улицу, подняв плечи от холода.

Забегаловка на улице торчков – не из тех, куда вы бы привели своих друзей, но кофе тут подавали, а пробирающий до костей ноябрьский ветерок остался за дверью. Красно-белая шахматка на полу выглядела сюрреально, все столики были красными, как и солонки с перечницами. Официантка нацедила нам по стакану черного кофе, и мы сели у окна, из которого я видел место, которое только что покинул. Что ж, если еще кто и придет, ему придется подождать.

– Не хотите перекусить? – поинтересовалась девушка.

– Я не ем.

Она подняла бровь, но я не стал распространяться:

– Итак, я слушаю.

В ярком свете кафе удалось как следует ее рассмотреть. Она сцепила пальцы и медленно крутила одно из колец, на губах – ни следа помады, длинные ресницы, ровный нос. Строгость наряда придавала ей обаяние. Не думаю, что в двухтысячные я встречал на улицах столь скромно одетых девушек, но выглядело это едва ли не вызовом. Официантка на нее пялилась. Три прядки выбились из пучка и лежали на аккуратных ушах, проколотых гвоздиками.