Жан Рэ – Таинственный человек дождя (страница 64)

***

До сих пор мы не смогли обнаружить никакой новой команды с помощью клавиатуры. Нам доступно только наблюдение за сказочным лесом через один-единственный открытый иллюминатор. Когда отсутствие занятий становится невыносимым, мы подходим к окну и смотрим на фантастический лес. Но если вначале мы не переставали задаваться вопросами и искали возможные ответы на них, то теперь мы часами тупо смотрим в окно.

Однажды Квентин сказал:

— Что, если попробовать комбинированное воздействие на клавиатуру?

И он объяснил мне свою идею.

После нескольких попыток у нас что-то начало получаться.

Контрольная лампочка на клавиатуре принялась мигать с одинаковыми интервалами.

— Попробуем менять ритм! — воскликнул я.

Когда я поворачивал колесико, Квентин нажимал на клавиши. Очень быстро мы получили меняющийся ритм: три мигания — два мигания — снова три. Но на этом все остановилось.

Через пару минут лампочка снова мигнула сначала три, потом два и опять три раза. Как оказалось, такой ритм может продолжаться бесконечно.

— Стоит ли продолжать это бессмысленное занятие? — пробурчал Квентин.

Я тоже перестал надеяться, что мы добьемся чего-нибудь, но решил продолжать, так как это все же было занятием, отвлекавшим нас от мрачных мыслей.

Неожиданно у меня получилось другая последовательность: три — три — два мигания… И Квентин воскликнул:

— Свет меняется!

Действительно, свет свисающего над центром зала прожектора изменился. Он стал фиолетовым! Прожектор засиял, словно огромный аметист!

Круглый зал затопили лучи заходящего солнца. С бьющимся сердцем и прерывающимся дыханием мы следили, не отрываясь, за фиолетовым лучом, переходящим с одного иллюминатора на другой…

Луч медленно скользит… Он проходит по первому иллюминатору, по второму, по третьему… И третий иллюминатор открывается!

ГЛАВА V Языческое капище и аббатство

Квентин обогнал меня. Он промчался по залу, не обращая внимания на острые осколки щебня, ранившие его босые ноги.

Добежав до иллюминатора, он закричал от разочарования и замолотил кулаками по стеклянному диску, точно такому же, как стекло, отделявшее нас от волшебного сада. Потом он повернулся ко мне с забавным выражением отчаяния на лице, но ничего не сказал и сразу же, забыв обо всем, прилип к стеклу. Через мгновение он с отвращением отвернулся.

Когда я подошел к нему, я подумал, что он, вероятно, испытал сильный шок, — такая смесь ужаса и отвращения была написана на его лице.

— В чем дело, Квентин?

Он не сразу смог ответить мне. Потом, помотав головой, бросил:

— Смотрите сами!

За иллюминатором освещение показалось мне необычно слабым; в сумерках можно было разглядеть черную щебенку на дорожке и высокие блоки из черного мрамора, ступенями поднимавшиеся по склону. За ними виднелось такое же темное строение, обрамленное фигурной металлической решеткой и напоминавшее храм или святилище.

— Я плохо вижу… Слишком темно. Конечно, ничего веселого, скорее, довольно мрачная картина. Но я не вижу ничего, что могло вызвать у вас такую сильную реакцию…

— Присмотритесь внимательнее… Эти черные блоки… На них видны рисунки…

Очевидно, мое зрение было не таким острым, как у моего спутника. Сначала я разглядел какие-то линии, под странными углами скрещивавшиеся на поверхности мраморных плит, — нечто вроде косых звезд; во все стороны беспорядочно ветвились кривые линии. Сплошная бессмыслица; не рисунок, а какой-то геометрический кошмар. Все линии казались разорванными, изломанными, словно их провел сумасшедший чертежник.

— Я ничего не вижу, кроме странно перепутавшихся линий… Иногда они слагают странные фигуры, возможно, необычные математические символы…

Мои слова удивили Квентина. Когда я попросил его рассказать, что именно он видит, он приблизился к стеклу с явным отвращением. Потом он покачал головой:

— Действительно, они стали почти незаметными. Свет только что был более сильным… Мне кажется, что освещение меняется, пульсирует… Ну и ладно! То, что я успел разглядеть, было… слишком гнусным. Но посмотрите сейчас — освещение явно усиливается!

Я разглядел изображение вереницы существ, направлявшихся к какому-то строению. Свет стал совсем тусклым, но силуэты были оконтурены глубоко врезанными в камень бороздами, а поэтому четко выделялись на темно-сером фоне.

Теперь я видел два ряда молящихся, повернувшихся лицом к зрителю. Я не улавливал мелкие детали, но общий смысл рисунка, остающегося схематичным, был очевиден. Два ряда человеческих фигур в длинных развевающихся туниках, очевидно, находящихся под гнетом какого-то исходящего свыше проклятия, из-за чего они не шли, а влачились. Я отметил искусство мастера, сумевшего несколькими линиями показать всю глубину подавленности и отчаяния. Отдельные фигуры выпрямлялись, возвышаясь над основной массой, и с гордостью вскидывали головы с повязками, украшенными драгоценными камнями. Рядом с ними другие покорно склоняли головы в шлемах странной формы, выражая своим поведением покорность. Множество рук было вскинуто к небу как воплощение отчаянной мольбы.

Эта унылая процессия воплощала в своих молитвах и унылых жалобах страдания народа, находящегося под чудовищным, безжалостным игом.

У меня в голове возник образ, настолько навязчивый, что я при всем желании не смог избавиться от него. Я представил множество душ, гонимых на смерть безжалостной волей божества, находящегося в святилище за металлической решеткой. И мне показалось, что я угадываю его свирепую усмешку, его наслаждение всеобщим страданием, всеобщим отчаянием.

Я с усилием отвел взгляд в сторону и заметил, что Квентин с тревогой смотрит на меня.

— Вам плохо?

— Нет, все в порядке… Но эта картина способна околдовать… Не сомневаюсь, что над этим барельефом работали замечательные мастера. Но какое зловещее впечатление оставляет это изображение! По-видимому, она и на вас оказала такое же воздействие?

— Нет, это другое… Я не смогу пересказать, что я почувствовал… Словно я был ослеплен мгновенной вспышкой… И мои ощущения связаны не только с изображением на камнях, но и с тем, что находится в святилище за решеткой…

Лицо юноши исказила гримаса отвращения.

— Как вы думаете, если освещенность усилится…

— Ах, вы тоже хотите увидеть то, о чем я говорю?

— А чего хотели бы вы, Квентин?

Юноша нахмурился и опустил голову.

— Это очень странно… Мне становится жутко. Тем не менее я хотел бы снова увидеть то, о чем не хочется говорить. Это зрелище заворожило меня, совсем как вас. О, мне страшно. В этом есть нечто… Нечто демоническое…

Он говорил шепотом, словно не хотел, чтобы его услышали. И я прекрасно понимал его. Мое существо было поглощено зрелищем этих мрачных образов, и я не мог избавиться от них. Во мне как будто звучал чей-то голос, настойчиво требовавший, чтобы я как можно скорее ушел, навсегда закрыв этот иллюминатор.

Не знаю, как долго мы были поглощены этим зрелищем. Но оно полностью захватило нас, подчинив печали, исходящей от фигур, вырезанных на камне. Я не сомневался, что в этих изображениях какой-то народ отобразил свои мольбы, утратив последнюю надежду.

Внезапно свет запульсировал, начал слабеть… потом снова усилился… И я увидел…

Барельефы стали более четкими. Лица теперь были видны со всеми подробностями, лица отчаявшихся существ, жестоких и агрессивных, охваченных ужасом при явлении воплощенного зла. Не думайте, что я преувеличиваю, что я слишком вольно излагаю свои ощущения, вызванные несколькими лицами, вырезанными на мраморной плите. То, что я увидел, сказало мне больше, чем все, что я узнал с раннего детства. Да, зло существует, и оно странным образом воздействует на порабощенные души. Сердце и разум рабов стараются поддержать их на скорбном пути, и они следуют этим путем вопреки своим желаниям. Усилие воли могло бы остановить их, и это было бы для них спасением. Возможно, что именно к этому они стремятся, но они не решаются громко заявить о своих желаниях и продолжают с ужасом и гибельным наслаждением стремиться в разверзшуюся перед ними бездну.

Вот что я увидел.

Каменные блоки постепенно становились выше по мере их удаления. На них повторялось то, что я уже разглядел на расположенных ближе к нам глыбах. Я заметил выступающие из гладкой поверхности две головы, повернутые к капищу. Со змеями вместо волос, словно у горгон, они свирепо ухмылялись, словно наслаждаясь зрелищем покорно страдающей толпы. Их лица были одновременно привлекательными и отталкивающими, и в них воплощалась нечеловеческая сила и бешеная энергия, отталкивающая своей жестокостью и безжалостностью.

Что касается фризов, то они восхищали меня своими размерами и великолепием украшавших их барельефов. Да, все это свидетельствовало о произведениях высочайшего искусства, существующего, несмотря на высокий уровень чисто технического развития. Ни греки, ни неизвестные авторы изображения раненой львицы и других рисунков мадленской культуры не превосходили их. Скупые, мощные и уверенные линии убедительно отображали жизнь, раскрывали тайную сущность характеров.

Но при всей уникальности этого искусства потрясал отвратительный облик изображений!

Можно было подумать, что это искусство отображало демоническую природу самого общества.

Решетка перед капищем блестела, и на ней можно было разглядеть стилизованные изображения кальмаров, развернувших веером свои щупальца; при этом возникла сложная сплошная сеть извилистых, перепутанных линий, асимметричная и в то же время гармоничная. Возвышавшееся на заднем плане святилище охватывал столб жесткого холодного света.