Жан Рэ – Таинственный человек дождя (страница 22)
Внезапно Блиц пробормотал:
— Смотрите, впереди виден огонек. Что это — костер или лунный свет?
Мы быстро выяснили, что светлые блики впереди не были связаны ни с костром, ни с луной; это были громадные фосфоресцирующие бледные поганки.
Их свет, хотя и очень слабый, позволил все же нам более уверенно передвигаться по лесу. Мы шли вперед еще часа полтора. Светящиеся грибы стали попадаться гораздо реже; здесь они были без шляпок, и только жалкие подгнившие ножки местами слабо светились в сомкнувшейся вокруг нас темноте. Казалось, что мы очутились в тисках каменных стен.
Мы решили остановиться, покурить и немного отдохнуть, пока великий небесный огонь не избавит нас от смертоносной тьмы.
— Нужно разжечь костер, — предложил грек.
В этот момент на меня навалилось ощущение дурноты, меня придавила к земле странная тяжесть, а под веками словно оказался насыпан песок.
— Да, конечно, нужен костер, — пробормотал я в полубессознательном состоянии.
Я увидел, как по земле побежали небольшие язычки огня; они то угасали, то снова разгорались, и, в конце концов, передо мной разгорелся большой костер.
Мне послышалось, как Севентос заявил, что будет поддерживать огонь, потому что костер обязательно привлечет львят, и он сможет без труда поймать их. Блиц возразил, что эти легендарные львята всего лишь обычные циветты[8]. Завязался спор.
Не знаю, чем он закончился, потому что я провалился в тяжелый сон.
Когда я очнулся, что-то холодное и липкое закрывало мне лицо. Острая боль сверлом впивалась в мою голову. Я ощущал, что мои ступни находились где-то страшно далеко от меня, словно ноги у меня стали невероятно длинными. В то же время я почувствовал на редкость отвратительный запах.
Открыв глаза, я увидел перед собой противную морду; потрясенный, я понял, что громадная жаба взгромоздилась мне налицо. Я заорал от ужаса и отвращения.
Мерзкое животное свалилось с меня и поползло в кусты, испуская странные крики.
Светало.
— Вы видели эту уродину? — обратился я к товарищам. Нет, они ничего не видели, но сказать об этом не смогли. Они неподвижно сидели вокруг почти погасшего костра и молчали.
Я с ужасом понял, что все они мертвы.
Когда я вернулся на судно, больной и растерянный, метис Ирмагос рассказал мне:
— Вы устроились на отдых под деревом упа-упа; это ядовитое дерево, убивающее все живое, что способно дышать. Выживают под ним только змеи, лягушки и жабы. Если бы не эта жаба, не дававшая вам глубоко дышать и увлажнявшая вам рот своей слизью, вы неизбежно последовали бы за своими товарищами в мир теней.
Еще совсем недавно на вечерних посиделках в прирейнских деревнях рассказывали легенды о траве, вызывающей помутнение рассудка.
Рассказывали, к примеру, как один крестьянин неосторожно перешел луг, заросший этой волшебной травой. После этого он сорок лет ходил вокруг своей хижины, считая, что совершает кругосветное путешествие. Очнулся он совершенно седым, без зубов и с глубокими морщинами на лице, по-прежнему находясь возле своего жилья.
Говорят, что эта трава растет только на берегах Рейна. Но я уверен, что это приключение такая же выдумка, как и история человека тысячного года.
Десятое столетие в Европе заканчивалось в тревожном ожидании конца света. Уверенность, что тысячный год является роковой датой, заметно повлияла на обычаи. Все исторические документы этого времени содержат одно и то же наблюдение: вера в эти годы заметно укрепилась, и все стали думать прежде всего о спасении.
В своем громадном замке Годесберг, грозно возвышавшемся над рекой, его владелец Вернер, вероятно, тоже думал о спасении, будучи уверенным, что он безнадежно погиб.
Разве он не продал душу дьяволу в ту страшную ночь, когда ведьмы, оседлавшие метлу, устремились на шабаш? Точнее, не продал, а обменял на философский камень, способный превращать свинец в золото.
Мир приближался к гибели, и уже широко распахнулись врата ада, где Сатана поджидал толпы грешников.
Барон Вернер, любовавшийся в своих подвалах сказочными сокровищами, безуспешно пытался найти возможность избежать страшного наказания, казавшегося неотвратимым.
Тяжелыми шагами, такими же тяжелыми, как свинец, который он одним движением руки превращал в золото, барон Вернер поднялся из подвала, чтобы в последний час подышать свежим ночным воздухом.
И в этот момент он наступил на траву, вызывающую помутнение рассудка, выросшую у основания башни.
***
Тысячный год прошел; весь христианский мир пел осанну Господу, отложившему на неизвестный срок день гнева.
Сатана с зубовным скрежетом прикрыл врата в геенну огненную, оставив небольшую щель для обычных поступлений.
Он обратил внимание на Вернера, ходившего кругами вокруг своего замка, и с удовольствием ухмыльнулся.
«Что ж, ничего страшного, — подумал он. — Я вполне могу подождать следующего конца света, который может оказаться подлинным…»
Промелькнули годы, прошли столетия. Замок Годесберг, сильно пострадавший от войн, многократно прокатившихся над этим краем, превратился в руины.
Но Вернер продолжал топтаться вокруг груды мрачных камней. Он состарился так сильно, что в нем не осталось ничего человеческого. Ночью и в тумане его можно было принять за старый, изъеденный временем, качающийся на ветру каменный дуб или же за глыбу, отвалившуюся от башни и постепенно съезжающую вниз по склону.
Он будет шагать таким образом до наступления двухтысячного года, который может стать очередным годом конца света.
Но и тогда, как в тысячном году, не прекратится адское кружение, ставшее частью вечности.
ТАИНСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК ДОЖДЯ
Роман
Le mysterieux homme de la pluie
Готов поставить половину кроны, что судья Гусман сейчас напялит свою черную мантию.
— Вы полагаете, что он решится повесить этого достойного человека?
— Судья Гусман — это скорее мелкая сошка, чем судья, и для любого лондонца давно не секрет, что он всего лишь слуга палаты олдерменов[9].
— И что из этого?
— После страшного обвинения, которое олдермен Росс выдвинул против отца Картерета, стало совершенно ясно, как божий день, что…
— Я присутствовал на всех заседаниях, но все рано не понимаю, в чем его обвиняют.
— Он в течение полугода давал убежище смутьянам-католикам.
— Такое преступление еще никогда и никому не стоило виселицы!
— В числе скрывавшихся находился лорд Грейбрук, а олдермен Росс не любит католиков не просто так; он по-настоящему ненавидит лорда Грейбрука!
— Не болтайте так громко, джентльмены! Здесь уши есть у каждой стены!
— Так вы согласны заключить со мной пари?
— Нет. Я не столько опасаюсь за свои полкроны, сколько искренне боюсь за шею несчастного отца Картерета.
Этот разговор состоялся в Лондоне, на заседании центрального уголовного суда в октябре 1794 года.
В зале заседания было довольно просторно. Снаружи к этому времени сгустилась тяжелая и гнетущая атмосфера; сквозь пыльные стекла окон виднелись затянувшие небо мрачные тучи, которые продолжали сгущаться. Время от времени полыхали молнии и гремел гром.
У судьи Гусмана, президентствовавшего на собрании, из — под белого парика, казавшегося слишком тяжелым для его маленькой головки изголодавшейся курицы, стекали крупные капли пота. Он непрерывно моргал, словно сражаясь со сном, и время от времени зевал, прикрыв рот батистовым платочком.
Его секретарь Лампун читал своим дребезжащим голоском какое-то постановление, которое никто не слушал.
Слушание свидетелей давно закончилось. Прокурор, высокий тощий мужчина, заявил, что полностью доверяет «мудрости трибунала», и поэтому не стал требовать конкретного наказания. Защита, представленная адвокатом шестого класса, дыхание которого было насыщено пивными парами и запахом лука, прохрипел несколько невнятных фраз — это была его речь в защиту обвиняемого.
Обвиняемый слушал, демонстрируя всем своим обликом покорность судьбе, если не безразличие. Когда судья спросил, не хочет ли он что-нибудь добавить в свою защиту, отец Картерет сказал с неожиданно прозвучавшей ноткой юмора:
— К тому набору доводов, который был так старательно подготовлен моим защитником, я хотел бы добавить только одну поговорку: человек предполагает, а Бог располагает.
Судья Гусман на некоторое время задумался.
Потом он надел свою черную мантию и с максимально возможной торжественностью огласил приговор. Он считал, что отец Мортимер Картерет должен быть наказан путем повешения за шею до тех пор, пока не наступит смерть.
В соответствии с требованием закона судья должен был закончить оглашение приговора стандартной фразой: