Жан Рэ – Проклятие древних жилищ (страница 75)
Он глянул на смущенного врача.
— Так уж случилось, что над моей дверью написано хирург, но надпись ничего не доказывает, поскольку я всего-навсего брадобрей-идиот, который не в силах никому помочь без вас, доктор Уинстон!
Уинстон печально покачал головой и из вежливости пригубил вино из наполненного до краев стакана, а Джеймс, явно голодный, жадно глядел на дымящийся паштет, который миссис Бэнкс поставила на стол.
— С позавчера меня с сыном держали пленниками в собственном доме и кормили, как заключенных, хлебом и теплой водой вместо чая. У нас больше ничего нет, Бэнкс, совершенно ничего.
— Обсудим это позже, — заявил Тим. — Сейчас мы празднуем, дорогие соседи, здесь вы в безопасности. В доме просторные подвалы, где я могу прятать вас днем и ночью, пока не представится возможность обеспечить вам бегство.
— У меня есть шурин в Бредфорде. Мы постараемся до него добраться, — сказал доктор, — но дорога длинная, а дилижансами мы воспользоваться не можем, ведь мы беглецы.
— Утро ночи мудренее, — заявила миссис Сьюзен, разрезая голубиный паштет. — Надеюсь, вы проведете спокойную ночь, мистер доктор, как и вы, юный Джеймс!
Серебряная свадьба была омрачена несчастьем, обрушившимся на головы Уинстонов, но прием был таким теплым, а супруги Бэнкс столь обходительны, еда вкусной, а вино сладким, что щеки доктора порозовели.
Врач подтвердил, что судебный пристав Пилгрим не погрешил против истины и ничего не преувеличил.
Был поздний час, как вдруг на улице раздались пронзительные голоса, захлопали открывающиеся окна и двери.
— Они обнаружили наше бегство, — с дрожью сказал доктор. — Пилгрим и его приспешники сидят в верхней гостиной и распивают мое вино. Ого! Сигнал тревоги!
Взревел рог, затем послышался тяжелый топот охранников.
— Полночь, — зарыдал доктор Уинстон, — час, когда нас собирались отправить в это мрачное логово Маршалл-Си, где людей буквально хоронят заживо.
— Вы туда никогда не попадете, — убежденно заявил Тим Бэнкс.
Сьюзен проскользнула в парикмахерскую и прижала ухо к входной двери.
— Командует Пилгрим, — она вернулась через несколько мгновений. — Говорит, что останется в доме, поскольку по закону ему запрещено покидать жилище.
— Значит, он отдал приказ ночным сторожам оповестить все полицейские посты и послать конных агентов на дороги, чтобы перехватить беглецов!
— Ветер им в зад, — усмехнулся Тим. — Мы между тем выпьем по кружке пунша и приготовим хорошие постели в дальнем погребе. Там чисто и сухо, поскольку я храню там флаконы с туалетной водой.
Шум на улице затих. Сьюзен, которая наблюдала сквозь щель в ставнях, объявила, что Пилгрим яростно расхаживает по гостиной на втором этаже, поскольку на шторах мелькала его тень.
Горячий пунш стоял на столе. Он был превосходным, поскольку миссис Бэнкс не пожалела ни рома, ни сахара, ни лимонной цедры. Тимотеус торжественно заявил, что никто не ляжет спать, пока кувшин не будет сухим, как песок пустыни. Он заговорил о добром старом времени, об очаровательной миссис Уинстон, которую супруги хорошо знали, о Джеймсе, который был таким приятным мальчишкой, а также о Билли, да, да, каждая семья несла свой крест. Доктор Уинстон слушал, его глаза блестели потому, что ему повезло с этими славными людьми в момент большой беды… Джеймс заснул, уронив голову на край стола. Время от времени миссис Сьюзен заходила в парикмахерскую и выглядывала в щель ставни. Кувшин с пуншем опустел, и Тим хотел отправиться в подвал и подготовить постели, когда она внезапно вбежала в кухню.
— Происходит что-то странное, — прошептала она, — посмотрите сами, доктор, и ты, Тим!
Все поспешили на цыпочках в парикмахерскую и прижались глазами к щели. Огни в верхних окнах сияли, но тень Пилгрима исчезла.
— Наверное, заснул, — предположил Тим.
— Нет, — прошептала его жена, — вовсе нет, он снова появился.
— И что, дорогая? — спросил Бэнкс.
— Тень… это не тень Пилгрима!
Действительно, это не была тень Пилгрима. Она была большой и проворной, даже ужасающей в широкополой шляпе и просторном пальто с капюшоном.
— Что это значит? — прошептал доктор Уинстон. — Пилгрим, похоже, был в доме один.
— Могу подтвердить это, — вздрогнула миссис Бэнкс, — я слышала, как он велел другим удалиться.
Тень возникла еще раз, потом почти все огни погасли. Трио вернулось в кухню в полном молчании. Миссис Бэнкс поспешила в погреб готовить постели. Супруги Бэнкс использовали подвалы как спальню, поскольку на верхнем этаже имелось всего две комнатушки и крохотный чулан. А погреба были просторными, чистыми и хорошо проветривались. Их использовали как спальни. Перенеся заснувшего Джеймса в постель, друзья пожелали друг другу спокойной ночи, как вдруг миссис Бэнкс вскинула руку, предупреждая остальных.
— Слушайте! — Что-то происходит с кухонным окном!
Высокое окно было подъемным. Оно выходило в маленький грязный дворик, которым Бэнксы никогда не пользовались.
— Пойду посмотрю, — решительно заявила Сьюзен.
Но Тим остановил ее:
— Нет, женщина, сама знаешь, что никому не влезть через узкое окно. Позволь мне осторожно подняться по лестнице. Захвачу кочергу.
Блямц!
На кухонный стол упал тяжелый предмет, разбив несколько тарелок.
— Это уж слишком! — разозлилась Сьюзен, схватила подсвечник и бросилась на лестницу.
За ней бежали Тим и доктор Уинстон. В кухне никого не было, но окно было полуоткрыто. Сьюзен бросилась к столу и удивленно вскрикнула. Среди осколков посуды лежала деревянная шкатулка, брошенная неведомой рукой.
— Это же моя шкатулка! — вскричал доктор Уинстон. — Судебный пристав запер ее в шкафу и опечатал его. — Он ощупал нагрудный карман, достал небольшой ключик и открыл замочек шкатулки. В ней лежали стопки золотых монет и драгоценности. — Мои деньги, украшения моей жены! — пролепетал доктор Уинстон. — Господи, что происходит?
Но никто не мог дать ответа, кроме миссис Бэнкс, к которой вернулось привычное хладнокровие. Она торжественно заявила, что вмешался Господь и что лучше положиться на Божий промысел.
Вдруг снаружи раздались отчаянные крики. Троица услышала дикие вопли Пилгрима:
— Убивают! Грабят! Помогите!.. Дьявол в доме!
Таинственный дом в Клеркенуэлле
Мистер Пилгрим обитал в Людгейт-Хилле, что рядом с Олд-Бейли и Ньюгейтом. Это был юридический квартал, где обосновались адвокаты, прокуроры и судебные приставы. Дом Пилгрима был древним и уродливым, как и остальные дома квартала. Пилгрим принадлежал к тому особому классу юристов, которые не являются ни адвокатами, ни ходатаями, в них как бы соединены черты и тех, и других, и их можно сравнить с пораженным гангреной органом тогдашнего английского правосудия.
На следующий день после бегства доктора Уинстона и его сына он сидел в менее уродливой комнате своего безобразного дома рядом с очагом, где горел хилый огонь, выделявший больше дыма, чем тепла, и смаковал красный портвейн. Время от времени он вставал, подходил к окну, приподнимал тяжелые шторы и бросал беглый взгляд на улицу, залитую дождем.
— Опять появился, — вдруг пробормотал он, — дьявол, кто это может быть? И почему он не сводит глаз с моего дома?
Он разглядывал худого невысокого мужчину в потрепанной пелерине и мятом цилиндре, который, несмотря на дождь, переходящий временами в ливень, расхаживал взад и вперед, а теперь остановился и уставился на окна Пилгрима.
— Где я мог видеть эту древнюю развалину? — спросил себя судебный пристав.
Рядом с очагом висел грязный шнур звонка. Он резко дернул его. В глубине мрачного жилища зазвенел глухой удар колокола. Послышались шаркающие шаги, замершие у его двери.
— Зачем звонили? — недовольно проворчал хриплый и злобный голос. — Не даете спокойно допить пинту портера. Это мое право. Или справедливости больше нет?
Слуга, облаченный в выцветшую ливрею, с бледным, как поганка, лицом, появился на пороге и жадно уставился на бутылку портвейна.
— Шаффи, — кисло улыбнувшись, сказал Пилгрим, — ты, конечно, ворчун, но тебе нет равных в том, что касается памяти.
— Клянусь печатью лорда-канцлера, ваша правда! — гордо заявил слуга, выпрямляясь. — Я хорошо помню, что было в 1775 году, когда судья Осборн говорил…
— Шаффи, оставь в покое судью Осборна, он уже давно присоединился к своему небесному коллеге, — хихикнул Пилгрим. — Глянь-ка в окно на забавного типа, который торчит на углу перед таверной «Большая чаша».
Шаффи выглянул в окно и заворковал, как простуженная голубка:
— Конечно! Двадцать лет тюрьмы, — хороший срок, а если под ним дрожат ноги, то это из-за трясучки.
— Бывший заключенный?
— Кто же еще, но не такой старый, скажем, лет сорок. Был крепкий парень, когда его засунули в Ньюгейт. Время не красит, словно три срока отбыл! Его зовут Крейвинг, Джордж Крейвинг, если имя вам что-то говорит.
Мистер Пилгрим пил в этот момент портвейн и поперхнулся.
— Крей… кха!.. Крейвинг, кха-кха! Я чуть не задохнулся. Нет, я его не знаю!
— А он-то наверняка помнит вас, — осклабился Шаффи. И указал на тяжелые дубовые шкафы, за стеклами которых тускло поблескивали серебро и хрусталь. — Эту мебель, эти стекляшки и серебряные блюда принадлежали ему, пока он не угодил в тюрьму, — с сарказмом хохотнул Шаффи.
— А, — проворчал Пилгрим, — теперь знаю, о ком ты говоришь, Шаффи, и смутно припоминаю типа. Джордж Крейвинг… он учинил мошенническое банкротство, и судьи дали ему двадцать лет каторжных работ!