Жан Рэ – Проклятие древних жилищ (страница 25)

Генрих намекнул о наших любовных приключениях, пошутил по поводу небольших грудок, торчащих под плащом полячки.

Она приняла оскорбительную похвалу с болезненной гримаской, которую Бор не увидел и которая в любых других обстоятельствах заставила бы меня вцепиться ему в глотку. Но я думал лишь об одной чудесной вещи: Хеллен жива, она выбралась из слишком черной воды Мюгельзее. Она ждала меня. Я снова воспользуюсь золотистыми пробуждениями на Мендельсонштрассе, фантазийными завтраками и изумительной гибкостью тела Хеллен.

— До скорого, не так ли? Я предупрежу Хеллен о вашем возвращении, — выкрикнул Генрих на прощанье, с силой колотя меня по плечу.

Стало жарко, невероятно жарко. Волна холода пришла и ушла к дальним виллам предгорья, превращаясь в легкий морской бриз.

Люди возвращались на улицу, где уже властвовали янтарные сумерки, а на террасах кафе разносили пенящееся пиво.

— Мадемуазель, — сказал я студентке, — прошу прощения за многое, случившееся этим вечером. Я — счастливый человек. Меня надо простить даже за это…

Я протянул ей банковский билет.

У нее опять болезненно скривился рот, но в глазах светилась нежность.

Она сунула купюру в свою драгоценную тетрадку, махнула мне на прощанье и исчезла в безлюдном парке, где в каждой капле дождя отражалось заходящее солнце и каждая капля казалась слезой какой-то гигантской и вкусной каплей светлого пива.

Я не услышал ее голоса и слов, которые произносят добрые старые люди и которыми полны добрые старые книги.

Когда служанка Фрида распахнула передо мной дверь столовой, первой, кого я увидел, была Хеллен: она с серьезным видом и обходительностью официантки наполняла тарелку Генриха дымящимися макаронами.

— Это он! Это он! Вернулся, призрак! — воскликнул Генрих.

Хеллен указала мне на место рядом с собой и наполнила мою тарелку золотистым бульоном.

Ничто не изменилось.

Мы не стали говорить о женщинах и увлечениях, а вспомнили об акциях Люфтганзы и прекрасной сделке с искусственной шерстью, которую патронировали англичане и в которой у Генриха были весомые интересы.

Перепелка в тесте, от души сдобренная паприкой, в сопровождении многочисленных бокалов «Купферберггольда», весьма приличного немецкого шампанского, достаточно разогрели мою кровь, чтобы пожелать себе короткой ночи и быстрого пробуждения с селедочкой по-бисмаркски, серебрящейся в лучах восходящего солнца, и с видом на халатик с болгарской вышивкой сквозь приоткрытую дверь.

Проснувшись в темноте, я прислушивался к шорохам пробуждения остальных.

Электрические лампы на улице погасли при первых серых проблесках зари на фасадах зданий. Фрида, громко зевая, возилась с посудой. Из кухни доносился аппетитный запах кофе. Широкая ладонь Генриха звучно шлепала по обнаженным рукам служанки. Потом постепенно воцарилась тишина, в которой я угадывал поспешные и привычные ласки, которые завершились уходом удовлетворенного мужчины.

Хеллен! Я ждал Хеллен…

Далекий плеск воды в ванной и неясный весенний аромат ее духов объявлял о скором появлении.

Я напевал американскую песенку, пропитанную ностальгией о саванне и о необозримых далях.

Хеллен! Дверь бесшумно отворилась, поднос опустился с легким звоном фарфоровых чашек.

— Хеллен, — прошептал я, — скажи мне, скажи, как ты? Поверишь, я перестал жить. Как ты смогла выбраться из черной воды?

Она смотрела в светлое окно. Я различал только ее силуэт на фоне яркого света.

— Небо… — начал я.

Ее плечи содрогнулись от молчаливого хохота.

— Ты смеешься, — сказал я недовольно, — а я умирал с каждой прожитой минутой.

Послышался странный смех. Непонятная боль кольнула сердце.

— Хеллен! — обеспокоенно и раздраженно воскликнул я.

Ее силуэт медленно покачнулся, словно она стояла на вращающемся диске, и тот начал ленивое и внушающее страх вращение, как некая тяжелая механическая машина. У меня немедленно возникло ощущение скорой и неминуемой катастрофы. Вспыхнуло одновременное желание убежать и узнать, какое бывает перед дверью, открытой в неведомую отвратительную тайну.

Все произошло внезапно.

Хеллен повернулась ко мне лицом с закрытыми глазами, скрывающими нечто непонятное, потом приблизилась, склонилась надо мной и открыла их.

Боже! Владыка всего сущего на земле! Куда делись серые глаза Хеллен? Ее веки открыли ужасающие зрачки ночи с фосфорными огоньками.

— Маска!.. Глаза мужчины в маске мрака…

Она, не поворачиваясь, отступила к двери — так шло безымянное существо в салоне судна. Ее взгляд проклятого существа обжигал мне лицо.

В прихожей, где царил полумрак, ее силуэт превратился в чудовище, чудовище проклятой ночи.

— Вы не можете больше потерять меня. Договор подписан!

Я услышал сухой треск мнущегося пергамента.

Я не уехал из Берлина.

Я занят смутными поисками чего-то, но не знаю, чего именно.

Несколько раз я возвращался на Мендельсонштрассе, пытаясь убедить себя, что то утреннее пробуждение было частью ночного кошмара.

И каждый раз перед тем, как покинуть тротуар напротив дома, я поднимал глаза на окна квартиры Хеллен, и тут же вверх взмывали двойные шторы и начинал мерцать двойной огонек ужасающего взгляда.

Однажды ночью на Фробельштрассе, нищенской улице, где собрались все беды мира, я шел вдоль длинной очереди бедняков, которые ждали ночного приюта в городских трущобах, и внезапно расхохотался.

— Значит, — громко произнес я, — Генрих Бор спит с… ха-ха-ха!

Боже, что это был за хохот.

Эти люди, ожидавшие, словно ночного праздника, нескольких часов пребывания в зловонной клоаке пристанища, эти люди, слышавшие вопль моих страданий, хрип ужасной агонии, безумный смех, все эти люди повернули в мою сторону ошарашенные взгляды. Мой хохот, наверное, был столь чудовищным, что женщины в истерике закричали, а один мужчина, выскочив из очереди, с силой ударил меня по лицу.

Я ищу.

Я вернулся в Париж.

Спинелли…

Хеллен…

Душа взломала сходство.

Вблизи Восточного вокзала мое такси, остановившееся перед «Эльдорадо» и кафе «Намюр», блокировала автомобильная пробка.

Я выскочил на тротуар. Я нашел другое такси, обойдя преграду гудящих машин.

Скорый Берлин-Варшава…

— Вы не забронировали место…

— Я буду стоять в коридоре или даже на тендере паровоза.

Самые тяжкие часы под дымом, который валит из трубы, тяжкие часы без жизни.

Наконец, я слышу немецкую речь…

Берлин.

— Ну и что?..

Я ищу, повторяю я себе.

На пустынной площади, где волна холода застигла меня в день несравненного счастья, я смотрю на высокие трубы, которые выплевывают в ночное небо клубы дыма, похожие на призрачных существ.

Мария Лавренская, ставшая моей спутницей жизни по цене одного часа тепла, утоленного голода и братского сострадания, говорит мне, что все это кошмар, и доказывает с помощью книг, что я жертва ужасных туманных видений, которые скоро пройдут.

Позволь мне найти отблески мудрости в твоих глазах, забросивших интегралы и уравнения. Пусть древние знания освежат меня и прогонят лихорадочные образы, которые подтачивают мою душу страхом.

Когда рядом Мария Лавренская перед своей тетрадью с эпюрами, призраки и демоны убегают прочь с большей скоростью, чем от заклинаний самых ярых из монахов и святых из отдаленных монастырей.