Жан Рэ – Мой друг, покойник (страница 72)
— Либо берет их в плен. Убежден, Триггс, наш друг Дув решил сыграть злую шутку с привидением ратуши и заманить его в ловушку.
— Привидение ратуши, — повторил Триггс. — Он однажды говорил о нем.
— Быть может, он также сказал, что настырный призрак весьма реален. Смейтесь, если хотите, Триггс, но лучше дождитесь зари. Сегодня ночью я буду действовать и заявляю без обиняков, что призрак заметил расставленную ловушку.
— И убил мистера Дува?
— Почему бы и нет? Будь я таким же рассказчиком, то привел бы массу примеров.
— Что вы собираетесь делать? — спросил Триггс, не имея ни мыслей, ни сил.
— Покончить с привидением! Если завтра ваши друзья из Скотленд-Ярда решат работать по-своему, бог им в помощь, но сегодня ночью я беру дело в свои руки. Следуйте за мной в кабинет.
Триггс был сломлен. Он бросил на труп мистера Дува последний тоскливый взгляд и покорно поплелся за мэром.
Просторный кабинет напоминал строгой обстановкой исповедальню. Единственный семисвечник с горящими свечами безуспешно боролся с окружающим мраком.
Мрак происходил не только от ночной темноты, но и от общей атмосферы и каждой вещи — бледно-серых обоев, плотных штор на оконных витражах, панелей красного дуба. Его источали паркет и гербы, украшающие стены. Мрак таился между двумя громадными кожаными креслами, плотным туманом накрывал стол, беззвучно изливался из огромного зеркала, в котором дрожал отблеск семи свечей.
— Триггс, — приказал Чедберн, — заприте двери на двойной оборот ключа и задвиньте засов. Потом тщательно осмотрите комнату. Убедитесь, что здесь нет тайных ходов. Убедитесь, что никто не прячется за шторами, проверьте запоры окон.
Сигма подчинился, даже не спросив, чем вызвано такое распоряжение. Осмотр занял некоторое время, и Триггс успокоился, собравшись с мыслями и избавившись от лихорадочного состояния. Не обращая внимания на презрительно-ледяной взгляд Чедберна, недвижно восседавшего в кресле, он даже заглянул под стол и передвинул тяжелое пресс-папье, прижимавшее пачку чистых листов.
— Камин перекрывается железной заслонкой во избежание сквозняков, — разъяснил мэр. — Там тоже нет выхода. Понимаете, к чему я клоню?
— Хм, да… то есть более или менее, — проворчал Триггс.
— Сюда никто не может проникнуть, если только он не пройдет сквозь дверь из крепкого дуба, окна, закрытые тяжелыми ставнями, или стены немалой толщины.
— Конечно!
— Тем не менее, — продолжал мэр, понизив голос, — я жду кое-кого, кому наплевать на все препятствия и кто убил Дува.
— Призрак! — с ужасом воскликнул Триггс.
— Он самый, Триггс, — рявкнул Чедберн, — и я его схвачу! Гляньте себе под ноги!
Детектив увидел белые линии, разбегающиеся по паркету и исчезающие в темноте.
— Снова пентаграмма!
— Она самая… Думаю, окажусь счастливее бедняги Дува и поймаю преступное привидение.
— Если оно не прикончит нас, — машинально возразил Триггс.
— Если оно не прикончит нас, — эхом отозвался Чедберн.
С тяжелым вздохом Триггс рухнул в другое кресло. Целую минуту он думал, что его втянули в какой-то шарлатанский спектакль, и бывшие коллеги будут до упада смеяться над ним. Однако вскоре атмосфера начала действовать на него. Он принялся ждать привидение.
— Почему мы должны ожидать молча, Триггс? — тихо произнес Чедберн. — Жаль, у меня нет ни портвейна, ни виски; можете курить трубку. Поболтаем, если не возражаете.
В голове у Триггса не было никаких мыслей, он сказал несколько слов и умолк. Тогда заговорил Чедберн.
Он говорил складно, но речи его не интересовали детектива, а рассуждения о романском стиле оставляли холодным; он сожалел, что покойный друг больше не расскажет своих историй.
Чедберн ощутил его равнодушие и ловко сменил тему разговора. В конце концов, речь зашла о Дуве.
— Он рассказывал любопытные истории, — вдруг заговорил Триггс. — Но более всего, я ценил его чудесную руку… Какой почерк, какая каллиграфия, мистер Чедберн! Но какой скромник… Думаю, возьмись он за гравюру, то добился бы славы и богатства. Он утверждал, что не занимается гравюрой, но однажды я заметил на его руке пятна от кислоты. «Э, святоша Дув, — сказал я ему тогда, — бьюсь об заклад, вы тайком занимаетесь чудесным искусством гравюры!» (Триггс не мог остановиться.) А в другой раз буквально оскорбил его, о чем теперь сожалею, заявив: «Дув, будь в ваших чудесных руках тигриные, а не цыплячьи мышцы, годные разве на то, чтобы поднести ложку ко рту, я бы отправил вас к моему бывшему шефу Хэмфри Баскету». Он удивленно глянул на меня и попросил объясниться. Я рассказал, что в свое время познакомился с одним проходимцем, который чуть не свернул мне шею, как цыпленку. Этот проходимец — самый умелый гравер на всем острове! Он с бесподобной ловкостью имитирует филигранный рисунок банкнот, хотя Английский Банк не просит его об этом. Дув страшно оскорбился. Мне пришлось извиняться.
Мистер Чедберн посмеялся и признал историю Триггса занимательной. Свечи быстро догорали. Одна из них, таявшая быстрее других, погасла.
— Мистер Триггс, — предложил мэр, — если мы не хотим остаться в темноте, следует экономить свечи. Я не запасся ими.
Они оставили гореть лишь два огарка, и Триггс решил, что особой разницы между полной темнотой, о которой с опасением говорил мэр, и оставшимся светом нет. Стены растворялись во мраке; он едва различал приземистую громаду кресла Чедберна и густую шевелюру мэра, на которую падал отблеск света. Белые линии пентаграммы становились удивительно яркими и четкими.
— Предположим, призрак явится и не сможет выйти за пределы магической фигуры, что дальше?.. Нельзя же схватить привидение, — сказал Триггс, обретя здравомыслие. — Нас поднимут на смех.
Мистер Чедмен что-то промычал.
— Если людям из Скотленд-Ярда придет в голову разыскивать виновных, они найдут, кого схватить, — усмехнулся мэр. — А я выполняю свой план.
Сквозь вой ветра Триггс расслышал далекий перезвон башенных курантов, но не стал считать удары — ему вдруг в голову пришли очевидные вещи.
— Мистер Чедберн?
— Просто Чедберн, Триггс.
— Я не признаю такого обращения, — возразил Сигма. — Мне оно кажется грубым и невежливым. Вы сказали, что несчастный Дув переводил сонет Аретино. Однако до сегодняшнего дня я такого имени не слыхал. Вы говорили о переводе, но меня удивило отсутствие текста, которым он должен был пользоваться…
— Неужели? — спросил мэр. — Разве его не было?
— Не было, — твердо заявил детектив. — На каком языке писал Аретино?
— Конечно, на итальянском!
— Значит, речь действительно идет о переводе, но текст оригинала отсутствовал. Это, во-первых… Но это не все.
— Продолжайте, Триггс, — поощрительно сказал мэр.
— Дув был прекрасным каллиграфом. Я склоняюсь перед его памятью и заявляю, что не гожусь ему в подметки в сем благородном искусстве. Я видел перо, выпавшее из его руки… С каких пор, мистер Чедберн, такой каллиграф, как покойный Дув, пользовался для письма на веленевой бумаге не «Вудстоком», а иным пером?
— Что? — вскричал мистер Чедберн. — Я вас не понимаю!
— Профессионал так бы не поступил. Скажу больше, господин мэр: строчки сонета написаны пером «Вудсток». Я разбираюсь в этом. А чернила! Так вот, господин мэр, это были медленно сохнущие чернила, которые становятся блестяще-черными, когда высыхают.
— Знай я, куда вы клоните, мистер Триггс…
— А вот куда, мистер Чедберн. В момент смерти мистер Дув писал другой текст, другим пером, другими чернилами и не на веленевой бумаге…
— Что же из этого следует?
— Текст заинтересовал убийцу, он забрал его и заменил сонетом, написанным дней пять-шесть тому назад! Привидения так не поступают… хотя я не очень разбираюсь в нравах и привычках этих проходимцев.
— Мистер Триггс, — медленно произнес мэр Ингершама, — вы слишком скромны, утверждая, что не детектив.
Триггс промолчал. Ему нечего было добавить — он говорил, как эксперт по английскому письму, а не как полицейский.
Наступила непроницаемая тишина, которую словно наполнили тысячи шорохов. Трубка Сигмы погасла; куранты пробили снова, и Триггс насчитал двенадцать ударов.
— Полночь!
Мистер Чедберн не откликнулся. Но с последним ударом курантов Триггс ощутил чье-то чужое присутствие.
Во мраке кто-то медленно двигался.
Фитили свечей едва горели, утонув в расплавленном воске. Свет становился все скупей и скупей. Триггс перестал слышать какие-либо шорохи, но увидел среди теней фигуру, двигавшуюся к нему.
— Мистер Чедберн, — воскликнул он, — кто-то вошел!
Мэр не двигался и не отвечал. Одна из свечей вдруг вспыхнула высоким пламенем. Триггс увидел белый силуэт, нависший футах в шести над ним. Из мрака выплыло лицо, искаженное ужасной гримасой.
Он закричал… Появилась призрачная длань, растворилась в темноте и схватила его за затылок.
В глазах замельтешили искры; он хотел позвать Чедберна на помощь, но крик ужаса застрял в горле, которое сжимала железная рука.
Он приподнялся, поскользнулся и упал. Навощенный паркет был скользким, и Триггс поехал, как на ярмарочных горах, вырвавшись из лап невидимки.
Сигма с воплем вскочил на ноги, бросился к камину и схватил подсвечник.