Жан Рэ – Мой друг, покойник (страница 21)
Кулик прокричал еще ближе.
Что-то коснулось стекол.
Тишина…
Дверь тихо распахнулась.
Ужасный трупный запах!
Кто-то скользит к моему ложу.
И вдруг на меня обрушивается невероятная тяжесть.
Острые зубы впиваются в болезненную ранку, и отвратительные губы жадно сосут мою кровь.
Я с воплем сажусь.
Мне отвечает столь же ужасный вопль.
Леденящее душу зрелище. Как у меня хватило сил не лишиться памяти!
Перед моими глазами кошмарное лицо, когда-то появившееся в окне. Два пылающих глаза уставились на меня, а по губам стекает струйка крови. Моей крови.
Я все понял. Герцогиня Ополченская, уроженка таинственных стран, где не подвергают сомнению существование лемуров и вампиров, продолжала свою сучью жизнь, наслаждаясь молодой кровью восьми несчастных сторожей!
Ее удивление длилось ровно секунду. Она бросилась на меня. Ее когтистые руки вцепились мне в шею.
Револьвер выплюнул последние пули, и вампир рухнул на пол, обрызгав стены черной кровью.
Вот почему, господин следователь, рядом с трупами Величо и Осипа вы найдете останки герцогини Ополченской, умершей восемь лет назад и похороненной на кладбище Сент-Гиттон.
Доброе дело
Норвуд поджал губы. Медленно и методично разорвал газету, которую только что прочел: дождь белых обрывков ливнем обрушился в корзину для мусора.
Журналисты марали бумагу, восхваляя благотворительность Морганов, Рокфеллеров, Карнеги, чтобы наглядней подчеркнуть, что он, Норвуд, король сельскохозяйственных машин, был бессердечным скупцом.
Он ощущал справедливость упреков, ибо не мог припомнить и минуты, когда бы проявил доброту и щедрость, которые только и могут оправдать вызывающее богатство.
Малышом он бил своих ровесников; молодым человеком — крал жалкие сбережения матери; позже вел беспощадную войну за место на головокружительных высотах финансового мира. А теперь его цепкий взгляд предводителя людей и распорядителя золота видел за каждой улыбкой и каждым поклоном ненависть и зависть.
В этот день, неизвестно почему, — быть может, из-за апреля, который белым цветом лег на далекие деревья, или из-за юного солнца, которое бросало отблески на его рабочий стол? — ненависть других причиняла ему особую боль.
— Ну, ладно, — сказал он сам себе, — пора исправляться. Я хочу совершить доброе дело.
Он вспомнил, что накануне старый священнослужитель просил у него денег для обездоленных и печально сказал, услышав его отказ:
— Побойтесь Бога, мистер, однажды он отвернется от вас…
Он нервно позвонил.
— Сколько просителей вы отослали сегодня утром, Карленд?
— Восемьдесят два.
— Пришлите мне восемьдесят третьего.
— К вам просится старик, называющий себя изобретателем. Хочет предложить новые машины.
— Просите…
Секретарь ввел в кабинет хилого старика в потрепанном рединготе, который прижимал к груди старый портфель из зеленой кожи.
Норвуд немедленно оценил человека, как заранее обреченного на провал неудачника, мечтателя с протянутой рукой, который после каждого поражения спешит укрыться в темном уголке и стереть слезы с изрезанного морщинами лица.
Ему, Норвуду, пришлось кулаками расчищать себе путь в цивилизованных джунглях. Его окружали злые и ненавидящие лица, но он бил беспощадно, превращая ухмылки в кровавые гримасы боли…
А старичок, сидя в огромном мягком кресле, смешно гримасничал — кланялся, кашлял, вздыхал, потирал руки и дрожал, как осиновый лист осенью.
Миллиардер ощутил в груди прилив жаркой крови, предвестник неведомой ему радости.
Наконец, доброе дело было у него в руках.
Он внимательно изучил бумаги, которые старичок извлек из портфеля.
То были сложные и абсурдные чертежи, жалкие мечты школьника, переложенные на язык простейшей механики.
Строгий ум Норвуда кипел от возмущения, видя их несостоятельность.
Пробудился его здравый смысл, призывая гнев на того, кто посмел отнять у него время; его кулак обрушился на стол и длинная ваза из богемского хрусталя, где томилась черная орхидея, с серебряным стоном распалась на куски.
Его подхватил хриплый испуганный вскрик.
Старик дрожал и плакал, забившись в глубокое кресло.
Норвуд вспомнил о своих намерениях.
— Хорошо!.. — проревел он. — Хорошая работа!.. Заказываю!.. Вам хватит ста тысяч долларов?
Когда вошел служащий, у Норвуда в глазах все еще стоял маленький старикашка, которому никак не удавалось выбраться из кабинета — он поворачивал выключатель вместо ручки двери, ронял зеленый портфель, одновременно плакал и смеялся.
Служащий держал в руке чек, только что подписанный Норвудом.
— Господин Норвуд, этот чек…
В глазах хозяина вспыхнул гневный огонь.
— Что такое? Чек подписан! Почему он еще не оплачен?
— Простите, господин, предъявил его в кассу и…
Служащий в смущении колебался.
— И что! Вы думаете, у меня есть свободное время?
— Простите, простите… Он протянул чек кассиру. Он сильно дрожал и дважды пробормотал: «Такая радость… Такая радость». А потом упал…
— И?
— Умер…
Картина
Помните Грайда, ростовщика?
Пять тысяч человек должны ему деньги; на его совести сто двенадцать самоубийств, девять сенсационных преступлений, многочисленные разорения, крахи и финансовые потрясения.
Пять тысяч проклятий обрушились на его голову, вызвав у него только презрительную усмешку; сто тысяч первое проклятие убило его, убило самым странным и самым ужасным способом, который может присниться только в кошмаре.
Я задолжал ему двести фунтов; он ежемесячно драл с меня убийственные проценты; более того, сделал меня наперсником своих тайн… Он заставил меня возненавидеть самого себя, ибо приходилось сносить его злобные шутки, хихикать над насмешками, которыми он отвечал на слезы, мольбы и смерть обескровленных жертв.
Он заносил страдания и кровь в журнал и в бухгалтерскую книгу, где отмечал, как растет его состояние.
Сегодня я ни о чем не жалею, ибо мне дозволили увидеть его агонию. И я желаю такой же всем его алчным собратьям.
Однажды утром я вошел в его кабинет — перед ним стоял молодой невероятно бледный красавец.
Молодой человек говорил: