Жан Рэ – Черные сказки про гольф (страница 21)

— Это ваши слова!

Некоторое время назад в „Кларионе“ мне поручили вести рубрику гольфа, и я опубликовал две или три статьи о психологии гольфистов.

— Пора покончить с вашей дурацкой манерой называть их околдованными! — воскликнул Хивен.

— Это ошибка?

— Несчастье в том, что это правда. Многие другие уже говорили это до вас, и это были не дешевые писаки! К примеру, Вудхауз и Соммерсет Моэм… Но они вызывали улыбку или смех своего читателя, а вы делаете все, чтобы устрашить его, используя вашу псевдонаучную белиберду. Я бы сравнил вас с врачом, который сообщает своим пациентам, что они больны неизлечимой формой рака!

Я никогда не видел, чтобы Питер Хивен так заводился; я был удивлен и сказал ему об этом.

— Что вы думаете о Старджессе? — вдруг спросил он.

На поле Ред Роке игрался крупный матч любителей, и финал должен был состояться на следующий день. Осталось всего два игрока: голландец Бодехюизен и англичанин Старджесс.

— Старджесс, на мой взгляд, неплох, хотя…

Я заколебался, и Хивен усмехнулся.

— Вы видите его, как и я: Старджесс в прекрасной форме, но теряет все свои возможности!

— Так случается с гольфистами, когда они почти уверены в выигрыше. Я об этом и пишу в своих статьях.

— К черту ваши бумажонки!.. Так вот! Эту победу он не одержит… Но я ушел от темы… Я видел, как Старджесс читал вашу последнюю статью. Он читал и перечитывал, и выглядел совершенно очумевшим.

— Кроме намека на состояние околдованности, в котором пребывают некоторые гольфисты, в ней нет ничего сенсационного!

Хивен разом осушил стакан.

— Думаю, вы будете на финале?

— Конечно…

— Тогда понаблюдайте за Старджессом. Сам не знаю, почему прошу вас об этом. По-видимому, я околдован не менее других, но… — Он глубоко вздохнул и прошептал. — Не знаю, но сердце мне подсказывает, что что-то произойдет… Что-то такое, Джек, что вызывает во мне страх!

Ветер усилился, и полем завладели мечущиеся тени.

„Ред Роке“ получил свое имя от нескольких обломков скал красноватого цвета, лежащих в беспорядке у последнего грина и к тому же считавшимися препятствиями. Само поле не пользуется большой славой. Оно заросло колючим чертополохом и васильками. Профессионалы перестали показываться на нем, а любителям приходится поневоле играть здесь, ибо других полей в окрестностях нет.

Без несгибаемой воли Питера Хивена (я его считаю идеалистом-безумцем гольфа), вложившего в него часть состояния, здесь никогда бы не состоялся подобный матч любителей.

После тяжелых отборочных игр осталось всего два относительно известных игрока.

Бодехюизен был коротышкой на коротких ножках, тяжелый в общении, склонный к вспышкам эмоций, но играл он превосходно. Здесь его считали на три четверти профессионалом, который, будучи хитрым евреем, держался за статус любителя.

Старджесс был одним из тех спортсменов Шропшира с манерами косаря, молчаливый и мечтательный, кто протягивает руку побежденному, словно извиняясь перед ним. Я видел, как он играл на знаменитых полях Пемброка и Демфри, но никогда не замечал за ним странных промахов, случающихся у игрока, когда он стоит на грине с паттером в руке. Поэтому внезапные и странные речи Питера Хивена привели меня в замешательство.

Я перечитал свои последние статьи в рубрике „Гольф“, но ничего нового не вычитал бы, не заметь в раздевалке клуба пальто Старджесса с торчащей из кармана газетой. Она была измята и надорвана, словно ее сворачивали и разворачивали, сминали в комок и разглаживали. Моя статья была отмечена синим крестом, а короткий отрывок был даже подчеркнут:

"…Колдовство грина — термин, заимствованный мною у Лесли Скотта, внучатого племянника Вальтера Скотта. Этот фантастический игрок, обладатель самых престижных кубков, проповедовал удивительную теорию „невесомых воздействий“ поля. С ними считаются многие игроки высокого класса, хотя профаны считают, что это проявление дурного характера гольфистов. Но известно, что многие игроки бывали иногда выведены из строя и проигрывали из-за самых безобидных вещей: пролета стаи голубей над полем, прыжка лягушки, крика пролетающей птицы, но особенно присутствия на поле некоторых людей. Скотт называет этих лиц ворами душ“.

Эти две строки были подчеркнуты двойной чертой и с яростью, ибо бумага была прорвана в нескольких местах. Этого было достаточно, чтобы я следил во время финала за Старджессом, а не за самой игрой. Она, к тому же, была неинтересной. Чувствовалась усталость игроков.

Бодехюизен пытался внести в свою игру точность биллиар-диста, но это ему не всегда удавалось. Его мячи на трассе то и дело отклонялись от цели. Однако, на гринах ему удавалось выправить положение.

Старджесс вначале делал чудеса, и я начал про себя смеяться над Питером Хивеном, когда вдруг на пятой лунке его неудачи стали столь явными, что я не поверил своим глазам.

Погода была отвратительной, то и дело начинался противный дождик; потом вдруг на поле обрушился короткий яростный ливень, и поле покрылось разноцветными зонтиками. Всего присутствовало около сорока зрителей — гольфисты, гольфистки и несколько скучающих кэдди.

И тут я увидел, как по полю идет молодая высокая женщина, одетая в черный костюм. Ее рука небрежно покачивала серебристую клюшку. На лбу у нее сидели очки с темными стеклами; подойдя ближе к играющим, она опустила очки на глаза.

В этот момент воцарилась тишина; тяжелая и гнетущая тишина, которая сопровождает движение паттера к лунке, из которой кэдди только что извлек флажок.

Настал черед Старджесса. Он только что вручил Бодехюизену его мячик, находившийся в пяти дюймах от лунки. Его собственный мячик находился в трех футах…

Молодая женщина стояла в стороне от зрителей, ярдах в пятидесяти от грина. Она в упор смотрела в спину англичанина.

И вдруг я увидел, как по его спине пробежала дрожь… Старджесс к моему удивлению схватил сэндвич, его рука странно задрожала, когда он стал прицеливаться для удара по мячику. Он застыл на месте, сэндвич болтался, как маятник, потом мячик покатился… и остановился тремя ярдами дальше лунки.

Эта неожиданная неловкость была встречена удивленным шепотом, и Бодехюизен отвернулся, скрывая усмешку. Затем Старджесс совершил еще несколько промахов, что и привело к быстрому завершению партии. Бодехюизен выглядел удивленным, выиграв финал со счетом 10:8. Англичанин быстро уходил с поля, его голова была опущена, а лицо невероятно бледно.

Зрители разошлись, поскольку снова полил дождь; в бар отправилось всего несколько человек.

Молодая женщина в черном удалилась в сторону васильков и одуванчиков.

Хорнунг, секретарь клуба, стоял рядом со мной, и я спросил, знает ли он ее. Он покачал головой.

— Никогда не видел; даже не знаю, как она попала на поле. По правде говоря, увидев ее, я хотел узнать ее имя. Однако, — он колебался и почесывал подбородок, — не знаю почему, Джек, но я не решился!

Я больше ничего не узнал — издали вдруг донеслись крики. Мы выбежали из бара, крича и жестикулируя. Старджесс лежал на земле — он умер на месте от разрыва аневризмы.

Было очень поздно, когда я сел за руль своей машины. Дождь падал плотной завесой, и колеса поднимали гейзеры воды и грязи.

Вдруг в свете фар возник человеческий силуэт — посреди дороги недвижно стояла женщина. Я узнал незнакомку с поля — она держала в руке клюшку, поблескивающую, как огонь светофора, и крутила ею, описывая странные кривые.

Она сняла очки и устремила на меня взгляд огромных ужасающих глаз…

Этой ночью на пути в сорок километров я трижды едва не разбился. Вначале в меня чуть не врезался грузовик, я увильнул в последний момент; затем меня занесло, и я остановился в двух футах от обрыва; наконец, ветер вырвал огромное дерево и бросил его на шоссе, когда моя машина проезжала мимо. Боже, теперь я припоминаю!

Когда незнакомка в черном уходила в сторону красных скал, она своей клюшкой косила высокую траву. И странные жесты, которые она проделывала под проливным дождем, были жестами косаря.

Теперь я припоминаю и необычную форму ее клюшки.

Это была коса…

— Лунка за один удар!

Крик разнесся над полем, как раскат грома, и странное эхо умножило его до бесконечности.

— Лунка за удар!.. Лунка за удар!..

Рок Белоуз увидел, что кэдди замахал флажком, как сигнальщик на флоте.

Настроение толпы изменилось — восхищенные люди бросились к нему с восклицаниями.

— Рок Белоуз!.. Возможно ли такое? В это трудно поверить… И все же он выиграл, и как!

— Нет, нет, такой мазила!

— Белоуз выиграл у Уилфрида Донжа?.. Ущипните меня, иначе мне кажется, что я вижу сон!

— Подряд три лунки и каждую за один удар! Такого никогда не случалось!.. Это настоящее чудо!..

Лица людей, сгрудившихся вокруг Рока выражали восхищение, удивление, неверие.

Мощная фигура раздвинула толпу и направилась к победителю — это был сэр Кинг Сорнтон, президент клуба.

— Белоуз, отныне вы Великий Рок Белоуз. Я записываю вас на следующий открытый чемпионат… Да, да, сегодня Донж, завтра Херст, Гоунер, Холланд!

Он повернулся к человеку, на чьем лице было написано крайнее удивление. То был тренер Мохерти.

— Мо… негодяй, мне хочется пнуть вас под зад… Повторите-ка еще раз, что Року Белоузу лучше сменить драйвер на страусовое перо.

Кэдди кричали:

— Долой Мохерти! Вон Мохерти! Да здравствует Рок Белоуз.