Жан-Мари Леклезио – Битна, под небом Сеула (страница 10)
Саломее эта история не понравилась. Она ждала продолжения, какой-то интриги, чего-то, что могло удовлетворить ее аппетит. А может, это напомнило ей собственную историю, ведь и ее бросили родители: завещали огромное состояние, а потом приняли яд и отправились к праотцам.
– Почему об этих детях ничего не известно? Ведь у них у всех были мамы? Почему они их бросили? И что с ними будет потом?
– Вам правда хотелось бы это знать?
Я вдруг поняла, что имею над ней власть, сродни той, что имеет надо мной Фредерик. Чувство это было приятным, но от него оставался какой-то ядовитый привкус, создавалось впечатление, что ты уступаешь искушению, поддаешься пороку. Чтобы убедиться в этом, я добавила:
– Если вам не нравятся мои истории, мы можем тут же все прекратить.
Саломея опустила голову. Я была для нее единственной связью с внешним миром, бесплатной, нематериальной, не имеющей ничего общего с привычной возней сиделок и медсестер, которые меняли ей подгузники, мыли ее, кормили и укладывали спать. Она прошептала:
– Нет, пожалуйста, останьтесь, рассказывайте что хотите.
И тогда я продолжила историю про Наоми.
Большую часть времени она лежала молча в своей холодной кроватке. Когда дети начинали плакать – сначала один, затем другой, потом третий, десятый, и наконец уже все в палате, сморщив, как стиснутые кулачки, личики, широко раскрыв ротики, побагровев от натуги, заходились в пронзительном крике, на шум слетались нянечки, бегали по рядам, не зная, что делать, бросаясь от одного к другому, щупая пеленки, проверяя матрасы – вдруг там затерялась какая-то булавка? – и затыкая уши, чтобы не сойти с ума.
Они не знали, что сигнал к началу этого ора подавала она. Когда в палате было тихо, но не темно, потому что в приюте темно не бывает, там оставляют приглушенный свет идущих вдоль плинтуса ламп, она чувствовала, как внутри у нее растет тревога. Это была тревога маленьких детей, которых бросают родители – бросают, как топят котят. Тогда она издавала крик – один-единственный, пронзительный, злой, призыв о помощи, и от этого бешеного вопля просыпался весь приют, заходясь в плаче, пока на усмирение бунта не прибегали нянечки, медсестры и даже акушерки.
Старая Хана знала это. Она быстро поняла, в чем дело, почувствовала инстинктивно, а может, все оттого, что она первой услышала плач Наоми, когда подобрала ее тогда, ранним утром, на пороге приюта. Но она не выдала ее. Она понимала Наоми, это был ее ребенок и ничей другой, она не могла допустить мысли, что явятся какие-то люди с улицы и, как ни в чем не бывало, увезут ее девочку в какой-нибудь красивый дом в Гангнаме или в шикарные апартаменты на берегу Хангана. Это она придумала распустить слух, что Наоми – ненормальная, что она глухая, или у нее синдром Дауна, или что она страдает нервными припадками. Когда кандидаты на усыновление приходили к стеклянной двери палаты, они сразу замечали кроватку Наоми, потому что даже издали было видно, какие у девочки густые волосики и розовая кожа, но тут появлялась Хана: «Вы ведь знаете, что этот ребенок не такой, как все? Вас предупредили в агентстве по усыновлению?» Если люди настаивали: «Но мы будем любить ее, она нуждается в любви больше, чем остальные», Хана отвечала: «Эта девочка никогда не заговорит, никогда вам не улыбнется, мы ведь даже не уверены, видит ли она, похоже, у нее и по этой части проблемы». Так Хана отклоняла все кандидатуры, до тех пор пока в один прекрасный день администрация не решила, что Наоми больше нельзя держать в приюте, что от нее слишком много беспорядка, к тому же из-за нее много других детей оставалось неусыновленными. Что же с ней делать? Встал вопрос о переведении ее в государственное учреждение для детей-инвалидов. Но Хана разработала свой план. Она объявила, что уходит с работы, потому что возвращается на Юг, чтобы ухаживать за своей матерью. За несколько дней до увольнения ей удалось взять ночное дежурство – с часу ночи до шести утра, и она заранее приготовила все, что понадобится в последующие дни. В ту ночь Наоми решила показать все, на что способна. В течение долгих часов она вела себя тихо, и дежурные медсестры спокойно заснули на стульях перед телевизором. Но потом, ровно в пять утра, Наоми пронзительно заорала, такого страшного крика она еще никогда не издавала. Началась суматоха, все бегали туда-сюда с опухшими спросонья глазами, пытаясь унять кричавших что есть мочи младенцев. Воспользовавшись беспорядком, Хана завернула Наоми в одеяльце, потихоньку выскользнула из палаты, толкнула большую дверь и с великой радостью увидела снаружи черное такси, ожидавшее ее с зажженными фарами. Она открыла дверцу машины и, сжимая в руках малышку Наоми, уселась на заднее сиденье. «Куда поедем?» – спросил шофер. «Прямо!» – только и сказала Хана. Машина тронулась, а Хана, устроившись поудобнее на сиденье, осторожно отвернула край одеяльца. В свете нарождавшейся зари трудно было что-то рассмотреть, но ей показалось, что Наоми улыбалась.
Продолжение истории про господина Чо и его голубей
Тренировки проходили почти по-военному. Каждое утро на рассвете господин Чо брал свой трехколесный мотороллер и грузил на него две-три клетки, в каждой из которых находилась пара голубей. Место он выбирал тщательно. Прежде всего, у реки, чтобы голуби научились одним махом перелетать на другой берег, не останавливаясь на островках или под мостами. Утром, на рассвете, большая река походила на змея, сделанного из облаков: туман, приходивший с моря, поднимался вверх по устью. Неподалеку от Инчхона голуби учились летать над поросшими красной травой полями, которые море медленно поглощало во время прилива.
К лапке Черного Дракона господин Чо привязал свернутую в трубочку записку с несколькими отдельными словами, значение которых было известно ему одному:
А к правой лапке Бриллиантика он прикреплял нежные, полные любви послания:
А еще имя его жены: Сён Хе Хан.
Господин Чо часто думает о ней, она умерла там, на острове, когда он еще служил в полиции. Зарабатывал он немного, а потому она работала банщицей в общественной бане, делала массаж деревенским женщинам и ухаживала за их кожей.
Ради нее-то господин Чо и затеял всю эту историю с голубями. Он помнит, как она сказала в тот день, когда он расспрашивал ее про бабушку: «Вот бы стать птицей и полететь туда». Это верно: сторожевые вышки и колючая проволока могут удержать только людей и животных, которые ходят по земле. Птиц и насекомых, а может, и змей с лягушками границы не остановят. На деньги Сён Хе Хан они и вырастили всех этих голубей. Господину Чо хотелось, чтобы ее мечта сбылась, хотелось показать ей, что когда-нибудь они отправят весточку ее родным, оставшимся на той стороне, что это возможно. Но она умерла до того, как это свершилось.
После пробных полетов над большой рекой господин Чо подумал, что неплохо было бы проделать то же самое в горах. Там, по ту сторону границы, высились огромные горы с заснеженными вершинами, острыми скалами и глубокими ущельями – непреодолимая преграда для тех, кто не умеет летать как следует. Для первых тренировок господин Чо отвез своих голубей на вершину горы Пукхансан[32]. Мотороллер уже немного выдохся: он был куплен еще в те времена, когда господин Чо занялся доставкой овощей и фруктов с базара в центральные районы города. Господин Чо решил, что будет осмотрительнее нанять такси. Он обсудил цену поездки: рано утром туда, а обратно ближе к вечеру. Таксист, которого звали господин Ли, как и господин Чо, в прошлом служил полицейским, а потому согласился ему помочь, не торгуясь, по очень разумной цене. Единственным требованием господина Ли было, чтобы птицы путешествовали в багажнике, пусть даже не полностью закрытом, чтобы в салоне после них не осталось запаха и перьев. Господин Чо согласился не раздумывая: «Голуби не боятся холода, – сказал он, – и немного свежего воздуха пойдет им на пользу». На этот раз он заготовил более понятные записки, на случай если один из голубей заблудится в горах и его подберет кто-то из местных жителей. Послание выглядело примерно так:
Далее следовал адрес. Он бы добавил и номер телефона своей дочери, да боялся, той не понравится, что ее личный номер может попасть в руки чужим людям, к тому же она могла посмеяться над его чудачеством.
Итак, ранним апрельским утром такси господина Ли привезло господина Чо на вершину горы. Дул холодный ветер, но небо над туманной дымкой сияло чистейшей синевой.
«Идите сюда, мои милые, – говорил господин Чо, обращаясь к парочке голубей. – Сейчас вы узнаете, каково это – летать в воздухе, чище которого нет во всей стране, вдали от смрадных городов». Он приоткрыл клетку, чтобы голуби немного попривыкли. Все это время, желая приободрить птиц, господин Чо ворковал: «Ррру-ррру-ррру…» Затем он достал из клетки Бриллиантик, подержал ее в руках, нежно подул несколько раз ей на клюв. Почуяв восхитительный воздух, аромат разогретых солнцем сосен, запах стелющихся между камней растений, а возможно, и запах снега – мирный запах, ощущать который могут одни лишь птицы, та стала легонько вырываться. Мгновение спустя господин Чо подошел к отвесной стене, возвышавшейся над местностью, подбросил Бриллиантик высоко в небо и стал следить, как она взмыла ввысь, пролетела мимо восходящего солнца и стала кружить над деревьями. Неподвижный воздух наполнился шумом ее крыльев. Вслед за этим господин Чо выпустил на волю Черного Дракона, и тот, шурша перьями, поднялся вертикально вверх и догнал свою подружку.