Жан-Кристоф Гранже – Пурпурные реки (страница 38)

— Очень высокая, не меньше метра восьмидесяти ростом, могучего сложения, с широкими мужскими плечами. Я ни разу не видела ее лица, но запомнила волосы — густые, черные, волнистые, настоящая грива. И она всегда была в черном, в каком-нибудь свитере из хлопка или шерсти.

— А отец мальчика? Она не упоминала о нем?

— Нет, никогда.

Карим оперся о скамеечку и наклонился к монахине.

Женщина инстинктивно отшатнулась.

— Сколько раз она приходила? — спросил он.

— Четыре или пять. Всегда по воскресеньям. С утра. Она составила список имен и адресов — фотографа, семей, где могли храниться фотографии. В будние дни я ездила и собирала их. Разыскивала семьи. Одних обманывала, у других брала тайком. Подкупила фотографа — деньгами, которые она мне дала.

— И вы отдавали ей эти снимки?

— Нет. Я уже сказала: она требовала, чтобы я их сжигала своими руками. Она только зачеркивала имена в списке. И когда все они были вычеркнуты, я почувствовала, что у нее будто камень с души свалился. Она исчезла, и больше я ее не видела. А я выбрала себе в удел тьму и уединение. Один лишь Господь лицезреет меня. С тех пор я каждый день молюсь за этого мальчика. Я…

Внезапно она осеклась, словно ей пришло в голову нечто ужасное:

— Почему вы здесь? Зачем эти расспросы? Господи, неужели Жюд…

Карим встал. Удушливый запах ладана жег ему горло. Он вдруг услышал собственное громкое, тяжелое дыхание. С трудом проглотив слюну, он устремил взгляд на сестру Андре.

— Вы сделали то, что считали своим долгом, — глухо промолвил он. — Но это не помогло. Через месяц мальчик умер. Я не знаю, как и почему. Но его мать была не так уж безумна. А вчера вечером в Сарзаке кто-то осквернил его могилу. И теперь я почти уверен, что виновные — те самые демоны, которых боялась его мать. Эта женщина жила в кошмаре вечного страха. И теперь тот же кошмар возродился вновь.

Монахиня простонала, не поднимая головы. Черно-белые крылья ее убора всколыхнулись от рыданий. Карим продолжал говорить; его голос звучал все громче и увереннее. Он уже не знал, к кому обращается — к ней, к себе самому или к умершему мальчику…

— Сестра, я всего лишь молодой неопытный сыщик, да к тому же бывший вор. Я расследую это дело один и вслепую. Но те мерзавцы, которые залезли в склеп, еще не знают, что их ждет. — И он судорожно вцепился в спинку стула. — Потому что я дал клятву мертвому малышу, ясно вам? Потому что сам я никто и ниоткуда, и ничто меня не остановит. Потому что это мое дело, и я, кровь из носу, доведу его до конца. До конца, ясно вам?

Полицейский нагнулся. Он почувствовал, как соломенная спинка скамьи затрещала под его пальцами.

— И вы должны мне в этом помочь, сестра. Вспомните хоть какую-нибудь деталь, что угодно, лишь бы мне напасть на след матери Жюда.

Но монахиня покачала низко склоненной головой:

— Я больше ничего не знаю.

— Ну подумайте! Как я могу найти эту женщину? Куда она уехала из Сарзака? Где жила раньше? Дайте мне любую зацепку, чтобы я мог продолжать поиски!

Сестра Андре всхлипнула.

— Я… Мне кажется, она приезжала сюда вместе с ним.

— С кем — с ним?

— С ребенком.

— И вы его видели?

— Нет. Она оставляла его в городе, в парке аттракционов, рядом с вокзалом. Парк существует до сих пор, но я там не бывала, я всегда боялась этих… циркачей. Может, кто-нибудь из них вспомнит мальчика… Это все, что я знаю.

— Спасибо вам, сестра!

Карим опрометью выбежал из церкви. Его кованые ботинки звонко простучали по каменным плитам паперти. Задохнувшись ледяным воздухом, он остановился на ступенях — прямой, высокий, тонкий, как громоотвод — и поднял глаза к небу. Его губы, искривленные гримасой горького недоумения, чуть слышно шептали:

— Твою мать, во что же это я влип? Во что?

32

Парк аттракционов тянулся вдоль железной дороги, на окраине городка. Уже смеркалось, и павильоны тщетно сверкали яркими огнями, гремели музыкой — ни одному зеваке, ни одной семье и в голову бы не пришло наведаться сюда в понедельник вечером. Вдали шумело море, мерно разевая белозубую пасть с каждым ударом темной волны.

Карим подъехал ближе. Колесо обозрения медленно вращалось в темноте, посверкивая разноцветными лампочками, половина которых нервно мигала, словно от скачков напряжения. Многие аттракционы — лотерея, тир и прочие убогие забавы — уже не работали и были прикрыты брезентом, громко хлопавшим на ветру. Абдуф и сам не знал, что наводило на него большую тоску — церковь или эта унылая ярмарка развлечений.

Он начал опрашивать хозяев аттракционов, сам не веря в удачу. При имени Жюд Итэро и дате — июль 1982 года — на лицах людей ничего не отражалось. Одни просто бурчали: «Нет», другие насмешливо бросали: «Четырнадцать лет назад? Ишь чего захотел!» Карима охватило глубокое отчаяние. Действительно, кто может помнить такое? И сколько раз Жюд приходил сюда — если вообще приходил? Три, четыре, ну, от силы пять!

Молодой араб из чистого упрямства решил все же обойти парк до конца, убеждая себя, что малыш мог увлечься каким-нибудь одним аттракционом или подружиться с кем-нибудь из здешнего люда.

Однако экспедиция окончилась неудачей. Сыщик уже собрался сесть в машину, как вдруг заметил на самом краю пустыря маленький цирк-шапито. В сотый раз сказав себе, что в интересах следствия нельзя упускать никаких мелочей, он устало побрел к брезентовому шатру. Это был, конечно, не настоящий цирк, а временное сооружение, где показывали, верно, пару-тройку простеньких номеров. Над входом висело полотнище, на котором затейливыми буквами было выведено: «Братья Бразеро». Ишь ты, целое семейство! Карим приподнял портьеру, заменявшую дверь, вошел и замер на месте.

Внутри его ждало неожиданное ослепительное зрелище. Длинные языки пламени. Глухой треск огня. Запах бензина и гари. На короткий миг лейтенанту почудилось, будто перед ним какая-то фантастическая машина, сплетенная из огня и мускулов, факелов и людских торсов, блестящих от пота и бензина. Потом он осознал, что видит нечто вроде танца извергателей огня. Обнаженные до пояса мужчины, встав в круг, поочередно или вместе выдыхали огонь, воспламенявший их факелы. Они менялись местами, вскакивали друг другу на спины, извергали все новые и новые языки пламени, и это напоминало какое-то зловещее колдовское действо. Полицейский невольно вспомнил о демонах, якобы преследовавших мать Жюда: похоже, что все обстоятельства этого долгого кошмара создавали атмосферу гнетущего потустороннего ужаса. «Каждое преступление — атомное ядро», — так говорил тот ненормальный сыщик с короткой стрижкой.

Карим присел на деревянную трибуну и загляделся на «учеников чародея». Внутренний голос подсказывал ему, что нужно остаться и расспросить этих людей. Наконец один из Бразеро обратил на него внимание. Прервав работу, но не выпуская из рук тлеющего факела, он направился к незваному гостю. Ему не было, вероятно, и тридцати лет, но из-за глубоких морщин, избороздивших его лицо, он казался вдвое старше. Темные волосы, темная кожа, темные глаза — казалось, весь он опален огнем, с которым постоянно имел дело. Он смотрел настороженно и двигался со звериной грацией человека, в любую минуту готового отразить нападение.

— Ты из наших? — спросил он.

— Из каких «ваших»?

— Ну, из цирковых. Ищешь работенку?

— Нет, я полицейский.

— Сыщик?

Циркач подошел ближе и поставил ногу на ступеньку прямо под Каримом.

— Ну, парень, видок у тебя, прямо скажем, не сыщицкий.

Молодой араб ощутил жар, идущий от разгоряченного тела мужчины. Он ответил:

— Смотря как понимать нашу работенку.

— И чего тебе тут надо? Ты ведь не из местной конторы.

Карим промолчал. Он окинул взглядом залатанный купол, акробатов на арене, и вдруг ему пришло в голову, что в 1982 году этому типу было лет пятнадцать. Мог ли он встречаться с Жюдом? Наверняка нет. Но что-то побудило его спросить:

— Ты бывал здесь четырнадцать лет назад?

— А почему бы и нет? Этот цирк принадлежал еще моим старикам.

И тогда Карим выпалил единым духом:

— Я разыскиваю следы мальчика, который приходил сюда в те времена. Точнее, в июле восемьдесят второго года, несколько воскресений подряд. Ищу людей, которые помнят его.

Извергатель огня впился взглядом в Карима.

— Да ты шутишь, парень!

— Похож я на шутника?

— Как звали твоего мальца?

— Жюд. Жюд Итэро.

— И ты воображаешь, что кто-нибудь вспомнит мальчишку, который, может быть, заходил в наш цирк полтора десятка лет назад?!

Карим встал.

— Ты прав. Извини.

Но циркач внезапно схватил его за отвороты куртки.

— Ладно, слушай. Жюд приходил сюда. Несколько раз. Когда мы репетировали. Стоял столбом и глядел, как зачарованный… Прямо как под гипнозом — замрет на месте и смотрит, смотрит…

— Что?!

Человек поднялся на одну ступеньку и сел рядом с Каримом. Он снова заговорил, и на сыщика пахнуло запахом бензина, шедшего у него изо рта:

— Жара в то лето стояла убийственная, рельсы и те, наверное, плавились, ей-богу! Жюд заявлялся к нам четыре воскресенья подряд. Мы с ним были почти ровесники. Играли вместе. Я учил его выдыхать огонь. Ну, в общем, знаешь, как оно бывает в этом возрасте: ребятня сходится быстро — не успеешь оглянуться.