Жан-Кристоф Гранже – Пурпурные реки (страница 29)

— Давайте начнем с начала. Если вы пошли в школу в семь лет, то в восемьдесят втором году должны были учиться во втором классе, верно?

— Но с тех пор прошло пятнадцать лет!

— А в первом классе — в восемьдесят первом году!

Священник испуганно съежился. Его пальцы судорожно вцепились в спинку стула. Руки, несмотря на молодость кюре, походили на руки его матери — такие же иссохшие, старческие, с узловатыми синими венами.

— Да, верно… даты сходятся…

— В вашем классе был мальчик, которого звали Жюд Итэро. Довольно необычное имя. Постарайтесь вспомнить. Это очень важно для меня.

— Нет, поверьте, я…

Карим шагнул к нему.

— Но вы же помните, как монахиня искала ваши школьные фотографии, правда?

— Я…

Мать не упускала ни слова из их разговора.

— Ах ты, маленький поганец! Значит, этот араб говорит правду? — визгливо закричала она.

И, повернувшись, заковыляла к двери. Воспользовавшись этим, Карим схватил кюре за плечи и прошипел ему на ухо:

— Ну же, святой отец, решайтесь, расскажите все, черт возьми!

Священник рухнул на диван.

— Я так и не понял, что случилось в тот вечер…

Карим встал рядом на колени, чтобы лучше слышать его слабый глухой голос.

— Она пришла… однажды летом, к вечеру.

— В июле восемьдесят второго года?

Священник кивнул.

— Постучалась к нам… Жара стояла убийственная, камни и те раскалились… Не помню почему, но я был дома один. Открываю и вижу… Господи боже! Вы только представьте: мне было тогда десять лет, а она стоит передо мной в полумраке, эта монахиня в черно-белом наряде…

— Что она вам сказала?

— Ну, сперва она поговорила со мной о школе, об отметках, о любимых предметах. У нее был такой мягкий, задушевный голос. Потом попросила показать своих товарищей. — Кюре вытер лицо, по которому струился пот. — Ну… я и принес ей школьную фотографию, ту, где нас сняли всех вместе. Я так гордился тем, что могу показать ей весь наш класс. И вот тут я понял: она что-то ищет. Она долго смотрела на снимок, а потом спросила, можно ли ей взять его себе… На память, так она сказала…

— Она просила у вас другие фото?

Священник кивнул. Его голос прозвучал еле слышно:

— Она хотела еще снимок предыдущего года. Карим не удивился, теперь он знал: можно сколько угодно расспрашивать родителей учеников тех двух классов — ни у одного из них он не найдет фотографий. Но зачем они понадобились монахине? Кариму почудилось, что вокруг него стеной стоят непроходимые, объятые мраком каменные джунгли.

В дверях снова показалась мать кюре. Она прижимала к груди обувную коробку.

— Маленький поганец! Ты отдал свои фотографии! Свои школьные фотографии! Когда ты был такой миленький, такой славный…

— Замолчи, мама! — И священник впился глазами в Карима. — Я уже тогда почувствовал призвание, понимаете? И эта огромная женщина словно заворожила меня…

— Огромная? Она была высокой?

— Нет… Я не знаю… Мне было всего десять лет… Но я до сих пор вспоминаю ее, в этом черном одеянии… Она говорила так мягко, так спокойно… И она хотела получить эти снимки. Что ж, я отдал их ей не колеблясь. Она благословила меня и исчезла. Я подумал: это знамение. И я…

— Мерзавец!

Карим обернулся к старухе, кипевшей от ярости. Затем снова взглянул на сына и понял, что тот целиком ушел в воспоминания. Он спросил как можно мягче:

— Она не объяснила, зачем ей эти снимки?

— Нет.

— Упоминала ли она в разговоре имя Жюд?

— Нет.

— А деньги она вам дала?

Священник поморщился.

— Нет, конечно! Она попросила снимки, я их отдал, вот и все. Господи, я же вам говорю, что счел это небесным знамением!

И он разразился слезами.

— Тогда я еще не знал, что не гожусь ни на что путное. Что я стану алкоголиком, пропащим человеком. А чего еще ждать от сына этой… Как отдавать другим то, чего нет у тебя самого? — Он вцепился в рукав Каримовой куртки, умоляюще глядя на него. — Как нести свет людям, если твоя собственная душа погружена во мрак? Как? Как?

Мать выронила коробку, и фотографии рассыпались по полу. Она бросилась на сына, точно зверь на добычу, и начала бешено колотить его по спине и по плечам с криком:

— Мерзавец, мерзавец, мерзавец!

Карим испуганно попятился. Он понял, что пора уходить, иначе он и сам свихнется. Но он еще не все узнал. Оттолкнув женщину, он нагнулся к священнику, съежившемуся на диване.

— Я сейчас уйду и больше не буду к вам приставать. Скажите только одно: вы с тех пор виделись с этой монахиней?

Кюре кивнул, сотрясаясь от рыданий.

— Как ее зовут?

Кюре всхлипнул. Мать бродила вокруг них, бормоча под нос невнятные угрозы.

— Как ее зовут?

— Сестра Андре.

— В каком она монастыре?

— В Сен-Жан-де-ла-Круа. Это монастырь кармелиток.

— Где это?

— Между… между Сетом и Агдским мысом, на берегу моря. Я иногда езжу к ней, когда меня одолевают сомнения. Она… она моя единственная опора. Я…

Но дверь уже хлопала на ветру. Сыщик мчался к своей машине.

V

22

Небо снова нахмурилось. Большой Пик Белладонны высился под облаками, как грозный черный вал, застывший в каменной неподвижности. Его склоны, покрытые щетиной чахлой растительности, таяли у вершины в белесой дымке. Тросы подвесной дороги выглядели издали тоненькими вертикальными ниточками на фоне снегов.

— Я думаю, что убийца поднялся туда вместе с Реми Кайлуа, когда тот был еще жив. Должно быть, они сели в одну из этих кабинок. — Ньеман улыбнулся. — Опытному альпинисту ничего не стоит включить фуникулер в любое время дня и ночи.

— Почему вы так уверены, что они поднялись наверх?

Фанни Ферейра, молодой преподаватель геологии, выглядела великолепно: ее лицо в обрамлении капюшона лыжной куртки сияло юной свежестью, вьющиеся волосы трепетали надо лбом, светлые глаза ярко блестели на смуглом лице. Ньеману нестерпимо хотелось вонзить зубы в эту лакомую сочную плоть. Он ответил:

— У нас есть доказательство того, что тело убитого побывало на леднике на вершине горы. Интуиция подсказывает мне, что гора эта — Большой Пик, а ледник находится в Валлернском цирке. Потому что именно с этой вершины хорошо видны и университет и город. Потому что именно в этом леднике берет начало река, которая внизу протекает вдоль кампуса. Мне кажется, убийца спустился затем в долину по этой реке, погрузив тело в «Зодиак» или другую лодку того же типа. И, спустившись, затолкал труп в углубление скалы так, чтобы он отражался в воде…

Фанни настороженно оглядывалась. Рядом с кабинками фуникулера суетились жандармы. Их воинственный вид добавлял нервозности окружающей обстановке. Девушка упрямо возразила:

— Может, вы и правы, но мне все-таки непонятно, при чем тут я.