Жан-Кристоф Гранже – Пурпурные реки (страница 17)
— Ты о чем?
Бритый с трудом приподнялся на локте.
— О кладбище… Это не мы.
— Откуда же тебе известно?
— Мы… мы там ошивались…
У Карима мелькнула мысль: значит, Крозье раздобыл свидетеля. Наверно, кто-то еще утром сообщил ему, что скинов видели около кладбища. И комиссар послал его, Карима, к этим бандитам, не обмолвившись ни единым словом! Ладно, с ним он разберется позже.
— Давай говори!
— Ну… мы туда наладились…
— В котором часу?
— А хрен его знает… Часам к двум, что ли…
— Зачем?
— Да так… коней валить. Мы искали строительные бытовки… Хотели отмудохать черножопых…
Карима передернуло.
— Ну, и?..
— Ну, значит, топаем мимо кладбища… Глядим, а решетка-то открыта… И какие-то тени… выходят из склепа…
— Сколько их было?
— Вроде… вроде двое.
— Описать сможешь?
Парень хихикнул.
— Ты что, трехнулся? Мы ж были бухие!
Карим врезал ему по вывернутому уху. Скин подавил крик и только приглушенно зашипел от боли.
— Итак, их приметы?
— Да темно ж было, как у негра в жопе!
Карим призадумался. Теперь он был абсолютно уверен, что в склепе орудовали спецы.
— Ну а дальше?
— А хрен его знает, что там было дальше. Мы сразу усекли, что надо делать ноги, а то навесят на нас и это дельце… из-за Карпантра.
— Это все? Больше ничего не видели? Какие-нибудь мелочи?
— Какие еще мелочи — посреди ночи! Все как вымерло…
Кариму представилась глухая тишина кладбищенских аллей, единственный фонарь — робкое белое пятнышко в полумраке, приманивающее ночных бабочек. И банда бритоголовых наширявшихся ублюдков, горланящих нацистские марши. Он повторил:
— И все-таки?
— Ну… Чуть позже… мы вроде засекли тачку восточной марки, «Ладу» или типа того… Она шла со стороны кладбища. По Сто сорок третьему шоссе…
— Цвет?
— Бе…белый…
— Особые приметы?
— Она… она была вся в грязи…
— Номер запомнил?
— Мать твою, мы ж не легаши какие-нибудь!..
Карим двинул его каблуком в район селезенки. Парень скорчился, извергая кровавую рвоту. Полицейский встал и отряхнул джинсы. Все, больше ему здесь делать нечего. Он слышал за спиной жалобные завывания других скинов. Это действовал клей. Наверняка ожог третьей или четвертой степени. Карим приказал главарю:
— Будь любезен явиться в комиссариат Сарзака. Сегодня же. Дашь письменные показания. Скажи, что ты от меня, и тебя примут как дорогого гостя.
Скин послушно кивал трясущейся головой. В глазах его застыл испуг, точно у загнанного зверя.
— Зачем… зачем ты так, парень?
— Затем, чтоб ты покрепче запомнил, — тихо сказал Карим. — Сыщик — это всегда проблема для таких, как ты. Но сыщик-араб — это самая хреновая из всех проблем. Попробуй еще раз тронуть араба, и я тебя познакомлю с проблемой под названием «сыщик-араб». — Карим последний раз двинул его ногой. — Усек?
И лейтенант пятясь вышел из ангара. По пути он прихватил свой «глок».
Сев в машину, он рванул с места и остановился, лишь проехав несколько километров, в какой-то роще, чтобы прийти в себя и подвести итоги услышанному. Значит, склеп вскрыли до двух часов ночи. Злоумышленников было двое, и они, вполне вероятно, уехали в машине восточноевропейской модели. Карим взглянул на часы: он едва успеет составить рапорт. А расследование придется вести самым серьезным образом: объявить розыск преступников, проверить все водительские права, опросить людей, живущих вдоль шоссе № 143…
Но мыслями Карим был уже далеко. Он выполнил поручение Крозье. Теперь комиссар должен предоставить ему свободу действий. И он сможет вести расследование сам, как сочтет нужным — например, выяснить, кем же был мальчик, умерший в 1982 году.
III
11
«…Осмотр передней части грудной клетки выявил длинные продольные раны, нанесенные, вероятнее всего, каким-то режущим орудием. Зафиксированы также аналогичные разрезы тканей, сделанные тем же орудием, на плечах, предплечьях…»
Патологоанатом носил мятую непромокаемую куртку и маленькие очочки. Звали его Марк Кост. Это был молодой человек с острыми чертами лица и туманным взором. Он сразу понравился Ньеману, который признал в нем страстно увлеченного своим делом специалиста; может, ему еще не хватало опыта, но в нем горел исследовательский азарт. Он размеренно читал свое заключение:
«…Множественные ожоги на туловище, плечах, боках, руках. Мы насчитали примерно двадцать пять следов данного типа; большинство из них совпадает с вышеописанными разрезами тканей…»
Ньеман прервал его:
— Что это означает?
Врач робко глянул на него поверх своих смешных очков.
— Я думаю, убийца прижигал раны. Вполне вероятно, он брызгал на них каким-то легковоспламеняющимся веществом, чтобы лучше горело. Я бы сказал, что здесь применялся иностранный аэрозоль типа «Karcher».
Ньеман снова прошелся по аудитории, где он устроил свой штаб; она находилась на втором этаже факультета психологии и социологии. Именно здесь, вдали от любопытных глаз, он решил побеседовать с судебным врачом. Тут же, в позах прилежных студентов, сидели капитан Барн и лейтенант Жуано.
— Продолжайте! — отрывисто приказал Ньеман.
«…Мы констатировали также множественные гематомы, отеки и переломы. В частности, на торсе выявлено восемнадцать гематом. Сломано четыре ребра. Раздроблены обе ключицы. Раздавлены три пальца на левой руке и два на правой. Гениталии под воздействием ударов приобрели синюшный цвет.
В качестве орудия использовался, скорее всего, железный или свинцовый стержень толщиной не менее семи сантиметров. Из общего количества повреждений следует, разумеется, выделить те, что появились в результате последующей транспортировки тела и его «размещения» в скале, однако это не относится к отекам, так как они обычно не появляются post mortem[16]…»
Ньеман бросил взгляд на своих коллег: по их лицам струился пот, в глазах был ужас.
«…Обследование верхней части тела. Лицо осталось невредимым. Синяков на затылке не наблюдается…»
Полицейский переспросил:
— На лице нет следов ударов?
— Нет. Очевидно, убийца старался к нему не прикасаться.
Кост опустил глаза и собрался было читать дальше, но Ньеман остановил его:
— Погодите. У вас там, наверное, еще много всего?