Жан-Кристоф Гранже – День Праха (страница 10)
Он уселся рядом с ней – прямо два школьника, сбежавших с праздника.
– Ты никогда в жизни не видела виноградную лозу, это и дураку ясно. А если хочешь впарить сезоннику, что ты официантка или вроде того, для начала смени руки.
Ивана бросила взгляд на свои пальцы, ставшие здесь источником ее мучений, и попыталась сглотнуть, но несколько затяжек полностью высушили ей горло.
Нужно было выбрать: ложь или исповедь. Или, еще лучше, что-то среднее. Полуобман – это ведь и полуправда.
– Да, я не сезонница. Я журналистка.
Марсель снова затянулся «косячком». Розовые искры танцевали вокруг его пальцев, как крошечные светящиеся змейки.
– Ладно, – сказал он с полным ртом дыма, – теперь мне все ясно.
– Я пишу статью про Посланников. Редакция заказала мне большой репортаж об их секте, а сейчас единственный подходящий момент, чтобы проникнуть в нее.
– Поздновато ты спохватилась.
Ивана расхохоталась. «Травка» привела ее в состояние блаженства: она уже забалдела.
– В моей газетенке не очень-то разбираются в сроках сбора винограда. Мне просто подфартило, что он проходит так поздно.
– Тут ты права. Как она зовется – твоя газета?
Ивана сунула сложенные ладони между колен и с блаженной улыбкой закивала, изображая одурь. Потом захихикала, как совсем уж обдолбанная:
– А вот это мне западло тебе говорить.
Марсель тоже захихикал в ответ. Ивана представила, как они оба сейчас выглядят со стороны – два психа на скамейке корчатся от смеха. Два прекрасных представителя рода человеческого.
За пределами круга света от костра и переносных светодиодных ламп на них зорко смотрели конные охранники.
– Это связано со смертью Самуэля? – вяло спросил Марсель.
– Нет. Мне поручили репортаж еще раньше.
– Но такой сюжет тоже сгодится, верно? – Голос сезонника внезапно окреп, словно у него во рту остались одни кости да зубы.
– И да и нет. Об этом уже столько кричали все массмедиа. Так что это, скорее, в минус. Разве что мне подвернется какая-то сенсация…
– Ничего тебе не подвернется.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что я горблюсь на них уже шесть сезонов, и если ты надеешься на какую-нибудь свежатинку типа «убийство, замаскированное под несчастный случай», или еще что-нибудь в том же духе, то тебя ждет разочарование.
И тут Ивана, преодолев блаженную конопляную одурь, пришла в себя:
– Ты считаешь, что преступление исключается?
– Посланники не убийцы, это я тебе точно говорю, а я слов на ветер не бросаю. Ни один из них никогда не поднимет руку на своего.
– А если это чужак, не из Обители?
Марсель расхохотался. У него были такие гнилые зубы, что при взгляде на них становилось страшно, как бы один или два пенька не вылетели изо рта.
– Ты хочешь сказать: один из нас?
И он ткнул пальцем в тени людей, собиравшихся ложиться спать. Цыгане наконец угомонились и притихли.
– А почему бы и нет?
– Да я знаю здесь почти всех. И убийц среди них точно не найдешь. Конечно, всякое бывает – и пьяные драки, и схватки из-за баб, но убить Самуэля?.. Для чего, скажи на милость?! Забудь и думать, говорю тебе.
– А может, из-за денег? Если он кому-то задолжал…
В ответ Марсель разразился булькающим смехом:
– Какие тут деньги, они же обходятся без них. Прямо как в «Club Med»[27]. Да у них в куртках и карманов-то нет!
Он хохотнул над собственной шуткой и положил руку на плечо Иваны. Это не был жест наркомана – Марсель еще не обкурился вконец, хотя своей скрюченной, как ветка ползучего растения, фигурой очень походил на обдолбанного, готового покинуть мир нормальных людей.
– Ладно, пиши свою статейку про Обитель, но забудь о Самуэле, вот тебе мой совет, – пробормотал он. – Через несколько дней объявят официальную версию, и поверь мне, это будет обычная байка про подмостки… которые…
Не договорив, он рухнул на бок и забылся сном. А Ивана ошалело потрясла головой: ей никак не удавалось связно сформулировать хоть какую-то мысль.
Оставив в покое храпевшего Марселя, она неверной походкой направилась к своей палатке. Подумать только: еще сегодня утром она строила планы тайного посещения часовни Святого Амвросия… А сейчас ей даже не удалось бы добраться до изгороди. Пройдя полпути, она рухнула лицом в траву какого-то пригорка, перекатилась на спину и, приподнявшись на локтях, стала разглядывать лагерь.
Отсюда ей были видны анабаптисты, прибиравшие после сезонников, ушедших спать, и она ощутила легкую зависть к их неукоснительному усердию и чистоте помыслов.
Будучи сиротой, Ивана никогда не сталкивалась с такими качествами. Когда растешь без родителей, приходится справляться с жизнью по обстоятельствам. Одно дело – большая дружная семья, и совсем другое – приют, похожий на психушку, а потом пара престарелых католиков в качестве приемных родителей… Таким образом, ее личность формировалась по воле случая, а образование напоминало пальто с прорехами, в которые проникал любой ветер… И только работа в полиции указала ей единственно прямую, надежную дорогу, которой она до того не знала.
Вот тут-то она и вспомнила о Ньемане. Вообще-то, он должен был приехать сегодня, и, по всем правилам, ей следовало ему позвонить. Но мобильник она зарыла в подлеске, в нескольких сотнях метров от Обители.
При одной мысли о том, что придется вылезать наружу через дыру в изгороди и блуждать среди ночи по полям, она только усмехнулась. В любом случае ей особенно нечего было ему сообщить.
Так что разумнее всего было пойти спать, чтобы набраться сил.
14
Сезонники – и мужчины, и женщины – жили в нескольких больших палатках, расположенных довольно далеко от Обители. Вместе такие палатки представляли собой нечто вроде военного лагеря. В каждой из них стояли в два ряда кровати с соломенными тюфяками, разгороженные полотняными занавесями, чтобы создать иллюзию отдельных помещений.
Большинство работниц уже спало: сборщики винограда бессонницей не страдают. Здесь царил идеальный порядок, что объяснялось категорическим запретом разбрасывать вещи. По окончании рабочего дня сезонникам полагалось принять душ в санитарных блоках-модулях, какие бывают на стройках. При этом «хозяева» забирали их сброшенную рабочую одежду, чтобы выстирать ее (здесь не говорили «продезинфицировать», но именно это и делалось). На следующее утро сборщикам выдавали свежую «униформу», безупречно чистую и выглаженную.
Ну а по ночам все они возвращались к привычному состоянию, похрапывая на соломенных тюфяках, в бесформенных хлопчатобумажных майках и штанах. Ивана разыскала свой бокс и рухнула на постель. Ей чудилось, что ее кости рассыпались по матрасу. Несколько минут она лежала на спине, разглядывая инфракрасные лампочки электрокаминов, расставленных в проходе. Не то индикаторы пожарной тревоги, не то глаза Сатаны…
Она сомкнула веки, и перед ней возникла Рашель, с ее округлым лицом, с бровями, очерченными одновременно и резко и мягко, как символы ярости и грезы, со светлыми глазами, в которых словно отражался образ собеседника… Она была не просто близка к природе – она была самой природой. Если экологические убеждения Иваны окрашивала недобрая горечь, даже агрессия, то Рашель сроднилась с этими ценностями; молодая женщина, выращенная по правилам разумной агрикультуры, была незнакома с жестокостью… Ивана с улыбкой предавалась этим мыслям, которые утрачивали свою четкость по мере того, как ею завладевал сон.
И наконец явь исчезла.
Теперь она различает шепот, похожий на шуршание пауков в паутине. Открыв глаза, она видит множество Посланников в белых рубахах и шляпах, с рыжими волосами; все они склонились над ней.
Их голоса не умолкают, но губы не шевелятся, а руки тянутся к ней, касаются ее кожи. Ивана пробует пошевелиться, но не может двинуть и пальцем – усталость парализовала все тело. Пальцы, голоса… Теперь она уверена, что это молитвы, какие-то неизвестные псалмы. И вот появляется распорядитель церемонии.
Это зверь с коричневатой мордой, словно вылепленной из глины и усеянной клыками. Да-да, именно так: клыками, но не во рту, а вокруг него. Эти страшные клыки прорывают кожу около зубастой пасти, обрамляя ее на манер бородки цвета слоновой кости…
И внезапно Ивана понимает слово, которое твердят Посланники:
–
Внезапно она проснулась от конвульсивного толчка, совсем как Риган, одержимая девочка из «Экзорциста»[29]. И сразу же закашлялась с ощущением, что ее сейчас вырвет. На лице выступил пот, едкий, холодный пот бывшей наркоманки.
Ивана медленно приходила в себя среди ночного спокойствия палатки, нарушаемого лишь храпом, вздохами и шорохом одеял… Но остатки ее сонного кошмара не исчезли: шепоты все еще звучали.
Ивана яростно поскребла голову, словно пыталась изгнать последние обрывки сна… Тщетно: шепоты не затихали. И звучали они не в ее воображении, а доносились снаружи. Приподнявшись, она стала вслушиваться. Плотная ткань палатки приглушала голоса. Ивана только и смогла различить, что двое мужчин – ибо это были мужчины – говорили по-немецки. Притом на старонемецком, малопонятном языке, который предпочитали анабаптисты.
Сосредоточившись, Ивана уловила обрывки разговора:
– Зверь там…
– Нет еще.