Жан-Клод Мурлева – Старые друзья (страница 25)
– Да, Сильвер… На одиннадцать вопросов… Как аббат Пьер
По лицу у нее текли слезы, сбегая по крыльям носа и губам и орошая подушку.
– Мы могли бы кормить цесарок черной икрой… шоколадом… плавленым сыром… Да нет, мы могли бы послать их ко всем чертям… переехать в Бордо… в Тимбукту… ходить в оперу… я знала ответы… на все вопросы… и ни разу… ни единого разу не была в о… о… опере…
Она уснула с открытым ртом. Я впервые в жизни видел, как у человека текут слезы из закрытых глаз.
Рассказывая о похоронах моей мамы Сюзанны, я не могу не упомянуть о последней грандиозной шутке, которую она сыграла с нами в тот день. Траурный кортеж двигался по кладбищенской аллее. Светило весеннее солнце. На небе – ни облачка: ни высоко, ни низко, ни на западе, ни на востоке. Вероятность дождя стремилась к нулю, и для понимания этого не требовался прогноз погоды. Я шагал рядом с Розиной; отец, поддерживаемый внуками, шел за гробом. И вдруг на нас пролилась, вернее сказать, нас окропила легкая, сверкающая, волшебная и почти нематериальная влага неожиданно сказочного дождика. Длился он секунд тридцать. Не успели мы изумиться, как все кончилось. «Очередная проделка Сюзанны», – сказал отец, и все засмеялись.
Моя бабка умерла два года спустя, в 1991 году, в возрасте 99 лет. Еще бы пара месяцев, и она могла бы заявить, что добилась выдающегося и редкостного достижения: целый век отравляла окружающим существование. В наследство от нее отцу достался дом с провалившейся крышей и сбережения на банковском счете в сумме 16 600 франков, которых не хватило даже на оплату похорон. Но вот чего отец не узнал – и не знает до сих пор, – так это того, что она чуть ли не на смертном одре успела совершить последнюю подлость, сообщив мне нечто такое, в знании чего я нисколько не нуждался и единственным следствием чего стало то, что в моей душе поселилось ужасное сомнение, мучившее меня долгие годы.
Я был дома проездом и повез ее в Лувера к врачу, обновить рецепты. На обратном пути мы заехали в аптеку, и я доставил ее домой. Несмотря на преклонный возраст, она по-прежнему жила одна, неувядаемая, злая на весь мир и без конца проклинающая
– Ты ведь знаешь про Марселя? Отец тебе говорил?
Я недоуменно молчал: какую еще пакость она задумала?
– Значит, не знаешь, – продолжила она. – Твой отец – Марсель, а не Жак! Разве он тебе не сказал? Вот хитрюга!
Ее плотно сжатые губы под отвратительного вида усиками двигались вхолостую, словно пережевывали незримый пирог.
– Ну да, они оба с ней спали, с Жанной-то. Вот так тебя и заделали…
Она ликовала. Честное слово, она ликовала. Некоторые критики называют меня писателем-гуманистом. Им неизвестно, что в тот день я был на волосок от того, чтобы схватить старую ведьму за космы и долбануть башкой об стол.
Мой отец, слепленный из того же теста, что и бабка (правда, не такого крутого), до сих пор живет у себя на ферме. Ему стукнуло восемьдесят шесть лет, и он ничем не болеет. Он ничего ни у кого не просит, никому не надоедает, большую часть дня читает с лупой газеты, прогуливается до перекрестка – посмотреть, не едет ли кто, готовит себе суп и ест его. Розина, которая живет в Лувера, навещает его каждый день и помогает ему. Я часто к ним приезжаю – на самом деле при первой возможности.
19
Премия жюри. Фотография. Фотография. Челюсти
В 18:00 вдали нарисовалось пятно парома. Довольно долго казалось, что оно не двигается, но потом вдруг обнаружилось, что паром уже заходит в залив. Море искрилось в косых лучах солнца. Я уже ясно различал настойчивый шум мотора. Паром вроде бы двигался как-то косо, но в действительности его синяя палуба шла прямо на меня. Он нес мне навстречу Жана, Лурса, Люс и Мару. Я смотрел, как он приближается, и сердце у меня колотилось.
Он причалил. Я видел его своими глазами, но не мог отделаться от ощущения, что все это мне снится, и только звуковой фон – глухой стук опущенной с палубы аппарели и звяканье якорных тросов – убеждал меня, что я не сплю.
На берег сошли несколько пассажиров. Один из них – пузатый лысый дядька – так пристально на меня уставился, что я вдруг засомневался: вдруг это Лурс. Я глупо ему улыбнулся, но он не обратил на мою улыбку никакого внимания и прошествовал мимо. Я испытал чувство облегчения – хорошо, что это не Лурс. Мои друзья спустились последними, тесной компанией.
Я стоял как пыльным мешком ударенный. Если бы все это происходило в кино, в фильме под банальным названием – скажем, «Встреча пяти друзей», – картина, бесспорно, получила бы первый приз в номинации «Старение персонажей», а критики, захлебываясь от восторга, написали бы: «Наконец-то постаревшие герои выглядят правдоподобно!», «Гримеры потрудились на славу!», «Потрясающая достоверность!».
Первым на сушу сошел не Лурс, а некий пожилой мужчина в шортах, с большой спортивной сумкой на плече, похожий на отца Лурса. Он приблизился ко мне, бросил свою сумку и распахнул мне объятия: «Сильвер! Как я рад тебя видеть!» Когда мы отстранились друг от друга, я заметил, что в глазах у него блестят слезы. Я не помнил, чтобы он был таким чувствительным. Он погрузнел, волосы у него поредели, мне даже показалось, что он стал меньше ростом; зато его лицо явно выиграло в выразительности.
Следом за ним появилась мать Люс с огромным старым рюкзаком за спиной. Она скинула его и обняла меня. Все такая же худенькая и энергичная, теперь она носила короткую стрижку с ярко-рыжей челкой, свисающей набок; она была в джинсах и пестрой шерстяной куртке. Она прижалась ко мне, засмеялась и сказала, что я красавчик. Я вернул ей комплимент, и сделал это с легким сердцем, потому что она и правда выглядела сногсшибательно.
Мара ждала своей очереди, опустив на землю две кожаные сумки. На ней было модное пальто и сапоги. Меня поразила пышность ее шевелюры. Когда мы с ней встретились взглядами, она едва заметно тряхнула головой, словно говоря: «Нет, не могу поверить», нахмурила брови и улыбнулась мягкой и немного принужденной улыбкой. Я подошел к ней, и мы обнялись. Она произнесла два слога, из которых состоит мое имя, я – два слога, из которых состоит ее. Мне пришлось сдержаться, чтобы не поцеловать ее в губы, форму которых я мгновенно узнал. Будь мы с ней одни, я бы не сдержался. Она поразительным образом сохранила всю свою красоту. И от нее хорошо пахло.
Дабы избежать разочарования, я заранее приготовился к худшему. Я беспрестанно твердил себе, что найду ее неузнаваемой: или растолстевшей, плюнувшей на себя и вульгарной, или, наоборот, усохшей и костлявой, но все равно отталкивающей. Я внушал себе, что с ней должно произойти то же, что происходит с нашими детьми, когда из прелестных крошек они превращаются черт знает во что. Обычно говорят, что в подростковом возрасте дети меняются, но это неправда; они не меняются, они исчезают, уступая место совершенно другим созданиям. Мягкие волосики, пухлые щечки, ручки и ножки в умильных перетяжечках, их слепая к нам любовь – все это куда-то уходит. Уходит безвозвратно. То же самое будет и с Марой, говорил я себе. Та, которую ты любил – и любишь до сих пор, – существует только в твоей памяти, признай это. Но сейчас передо мной оказалась самая настоящая Мара. Я обнимал ее – не в воображении, а в реальности, – но единственное, что я сумел ей сказать, было: «Как я рад тебя видеть». Она ответила, что тоже рада меня видеть.
На протяжении минувших сорока лет я сотни раз мечтал о ней, и мои фантазии развивались по одному и тому же сценарию. Она с другим, но она его не любит (как она может любить кого-то кроме меня?). Она украдкой бросает на меня взгляд, полный страстного желания. Менялись только декорации и обстоятельства.
Иногда мы встречались в окружении других людей, например на каком-нибудь коктейле. Нам приходилось делать вид, что мы не знакомы, но нас как магнитом тянуло друг к другу, и мы без конца незаметно косились друг на друга. Потом возникал некто, решивший представить нас друг другу. Мы пожимали друг другу руки как два чужака, и в этом заключался дополнительный комизм ситуации, действовавший на нас возбуждающе. Мы с тайным наслаждением разыгрывали перед публикой свое якобы первое знакомство.
Иногда мы сталкивались в парке. Она шла под руку с каким-то противным типом и, миновав меня, оборачивалась через плечо, чтобы бросить на меня беглый взгляд.
В другой раз я сидел на скамейке – все в том же парке, – а она шла мимо все с тем же типом. Они шагали медленно, как будто прогуливаясь, и она долго не смотрела в мою сторону, и я уже подумал, что она так меня и не увидит. Но в последний момент наши взгляды скрестились, и между нами как будто проскочила искра. Она ушла, а я остался сидеть словно оглушенный.