Жан-Клод Мурлева – Старые друзья (страница 11)

– Хочешь потрогать?

Да, я очень хотел потрогать. Она попыталась хихикнуть, возвращаясь в свое обычное состояние, но это ей не удалось, – вместо смеха ее горло издало какой-то стон. Я опустился на колени и впервые в своей жизни погладил женскую грудь. Мое сердце отметило это событие, заколотившись о грудную клетку.

– А это?

Она чуть раздвинула ноги и сунула мою руку себе в шорты. Мои пальцы заблудились на незнакомой влажной и кустистой территории. Что дальше-то? Никакой инструкции на этот счет не существовало – или мне она была неизвестна. Наверное, Полька решила, что мне недостаточно хорошо видно.

– Хочешь посмотреть?

Еще как! Она спустила шорты и трусы, и моему взору открылись белый живот, черный треугольник и розовая щель.

– А теперь ты покажи!

Свойственное мне чувство справедливости в четырнадцать лет уже проявлялось в полной мере: если кто-то мне что-то показал, значит, и я, в свою очередь, должен этому человеку что-то показать. Я снял шорты, и Полька сказала: «О-ля-ля!» Уж не знаю, насколько заслуженным был этот отзыв, но в любом случае я сделал все, что мог. Она схватила меня, как хватаются за ручку корзины, или как за велосипедный руль, или как за собачий ошейник, или – да простит меня читатель – как хватают мужчину за член. Прижавшись ко мне, она начала об меня тереться и терлась до тех пор, пока я не… Помню легкое головокружение и мелькнувшую в голове мысль: «Так вот что это такое…»

Спустившись во двор, мы столкнулись с дедом.

– Ничего не говори! – шепнула мне Полька, хотя я не сомневался, что следы нашего преступления написаны на нас как черным по белому: два взъерошенных расхристанных подростка с блуждающими взорами выходят жарким днем из амбара. Даже если воспоминания обо всех этих штуках уже частично стерлись из памяти старика, он наверняка заподозрил, что вряд ли мы занимались там сортировкой яблок. Он попытался хлестнуть Польку, но она увернулась. Мне старикан крикнул:

– Все твоему отцу скажу!

Я забрал косу и бегом пустился прочь – весь липкий и торжествующий, в полном смятении чувств. В спину мне неслось:

– Хорошенькое дело! Нет, скажите на милость, хорошенькое дело!

Так или иначе, но путь был открыт. Моему отцу старик ничего не сказал. В последующие месяцы и годы я на опыте убедился, насколько полезно всегда иметь при себе, не боясь сломать, потерять или где-нибудь забыть, замечательную игрушку, которая стоила всех на свете футбольных мячей и с которой любой матч неизменно завершался победой.

В упражнениях подобного рода огромную роль играет воображение, особенно если дать ему пищу. Накрывшись с головой одеялом, я прижимал к уху транзистор и слушал жаркий шепот Жюльет Греко: «Раздень меня… Только не сразу… Только не быстро…» Мне оставалось разобраться, какой из двух подходов – изысканный, как в песне, или прямой и темпераментный, как у Польки, – больше годится для понимания этих странных созданий, о которых я пока так мало знал.

Без Жана Монтеле учебный год начался далеко не так печально, как я опасался, в том числе и потому, что мы сдержали в шутку данную друг другу клятву и регулярно обменивались письмами. Разумеется, мы не писали друг другу каждый день, но раз в неделю – обязательно. Это были смешные письма, с дурацкими каламбурами, исковерканными словечками и прочей белибердой, не способной развеселить никого, кроме нас двоих. Например, он мог написать мне: «Дорогой Сильвер! Здесь, в Туре (они переехали в Тур), люди ужасающе грубы. Меня от их манер блевать тянет, ты же знаешь, как я ненавижу невоспитанность. Эти засранцы вульгарны до омерзения, чтоб мне сдохнуть!» Я отвечал ему так: «Дорогой Жан! Прекрасно понимаю твое возмущение. Рекомендую облить это хамье пиризрением и наплювать на них с кысокой волокольни». Ну и так далее в том же духе. До переписки с Жаном я никогда не получал адресованных лично мне писем, и они доставляли мне огромное удовольствие. Второй причиной, по которой начало нового учебного года оказалось для меня не таким мрачным, было то, что в интернат поступила Розина и мне приходилось перед ней делать вид, что у меня все нормально. Наконец, признаюсь, что меня в то время занимали не столько воспоминания о Жане, сколько мысли о девочках, на которых я беззастенчиво пялился, надеясь найти замену Польке, – кого-нибудь с менее пышными телесами и чуть более богатым словарем.

Вот в примерно таком состоянии духа я пребывал, когда на меня обрушился удар, серьезно омрачивший мое существование.

Однажды в четверг утром к нам в класс вошла Черепаха (так мы прозвали нашу консьержку, которая постоянно ходила в корсете, похожем на негнущийся панцирь) с пачкой корреспонденции. «Бенуа!» – провозгласила она, помахивая последним конвертом. Я обрадовался: чем еще новеньким меня развеселит неистощимый на выдумку Жан? Но я тут же заметил, что адрес на конверте написан не почерком Жана. За три года в интернате родители никогда не писали мне писем. Зачем? Я вернусь домой раньше, чем до меня дойдет их письмо.

Писала мне мать. «Мой милый Сильвер! Знаю, что ты очень огорчишься, я и сама расстроена. Наш славный Бобе нас покинул. Во вторник вечером на пересечении нашей улицы с шоссе его сбила машина. Сбила не насмерть, но мы попросили месье Моно его усыпить, потому что он сказал, что надежды нет и надо избавить его от страданий. Он скончался тихо. Папа держал его голову у себя на коленях. Даже говорить не буду, как нам было тяжело и как тяжело мне писать тебе это письмо. Но мы подумали, что лучше тебе узнать об этом сейчас, а не в субботу, когда ты приедешь домой. Рассказывать сестре о том, что случилось, или нет, решать тебе. Мы похоронили Бобе за домом. Без тебя не стали ничего ставить ему на могилу, подождем до субботы. Целуем тебя крепко-крепко. Мама».

Я весь день проходил как пыльным мешком ударенный. Для меня Бобе, несмотря на свой солидный возраст, всегда был существом бессмертным. Мысль о том, что я лишился своего защитника, друга и товарища по играм, просто не укладывалась у меня в голове. Как будто в мозгу сама собой воздвиг лась плотина, еще на несколько часов задержавшая готовый хлынуть на меня поток горя. Только поздно вечером, когда я лег в постель и в спальне потушили свет, у меня в груди возник и начал быстро расти гигантский ком тоски, и мне стоило неимоверного труда не заорать в голос.

Сообщить новость Розине я смог только в субботу, в автобусе, который вез нас домой. Она так громко расплакалась, что всполошила весь автобус. Я уже упоминал, что она страшно переживала из-за смерти каждого живого существа, что уж говорить о Бобе… Половина пассажиров повскакали со своих мест:

– Что случилось? Почему девочка плачет?

Шофер остановил автобус, вышел в салон и тоже спросил:

– Что с девочкой?

Один парень сказал ему:

– У нее собака умерла.

Водитель успокоился, вернулся за руль, и мы поехали дальше.

От родителей я узнал некоторые подробности кончины Бобе. На машине, которая сбила его и не останавливаясь покатила дальше, были номерные знаки департамента Алье – наши соседи успели это заметить. С тех пор прошло почти пятьдесят лет, но еще и сегодня, видя автомобиль с номерным знаком, начинающимся на «03», я смотрю на него с подозрением: вдруг именно его владелец убил моего пса. Еще я узнал, что в грузовичке, на котором отец вез раненого Бобе домой, тот попытался встать на ноги, и, хотя у него был полностью раздроблен таз, это ему удалось. Потом он потерял сознание. Для меня эта деталь имеет большое значение.

Мы с сестрой долго ломали голову, что написать на его могиле. Она сочинила длинную слезливую поэму, отвергнутую мной за излишнюю сентиментальность. Я предложил лаконичный вариант: «Бобе. 1951–1967», отвергнутый ею за излишнюю сухость. В результате бурного обсуждения мы пришли к компромиссу. Так на его кресте появилась надпись: «Нашему доброму и верному Бобе. 1951–1967».

Ночей десять после этого он приходил ко мне в спальню и, невидимый для остальных, вставал возле моей кровати, по привычке чуть склонив голову набок. Так продолжалось, пока моя боль немного не утихла. Когда она начала рассеиваться, он постепенно растворился в туманной дымке, как призрак отца Гамлета над сумрачным замком Эльсинор.

9

Мара. Революция. Небесный вид

Паром, синий корпус которого в окружении крикливых чаек уже показался близ причала, вез не только Жана, но и Мару. Мне все еще не верилось, что сейчас я ее увижу. В тот далекий год, когда я ее потерял, она исчезла из моей жизни, чтобы остаться в моем воображении на правах почти вымышленного персонажа. И вот сейчас я ее увижу – в буквальном смысле слова. От волнения я не мог стоять на месте и то и дело отрывал руки от перил балюстрады, отходил метров на пятьдесят, возвращался и снова отходил.

Здравый смысл диктует нам, что, прежде чем влюбиться в человека, следует внимательно его изучить: выяснить, к какому социальному слою он принадлежит, насколько умен, отзывчив и наделен чувством юмора. Если речь идет о женщине, необходимо также убедиться, что она лишена неисправимых недостатков, например, не живет в Австралии и не является строгой вегетарианкой. Только собрав самую полную информацию и тщательно взвесив все за и против, можно дать себе сигнал: вперед.