Жан-Франсуа Паро – Дело Николя Ле Флока (страница 29)

Беркли-сквер оказался красивой прямоугольной площадью, окруженной жилыми домами, построенными в едином стиле, приятном, однако излишне размноженном. Насколько он мог судить, в этих кирпичных домах высотой в три или четыре этажа, комнаты явно имели низкие потолки, а подвальные этажи, где располагались кухни и подсобные помещения, окнами выходили в ров шириной три фута, отделявший дома от улицы. Между рвом и тротуаром проходил чугунный забор. Николя без труда нашел нужный ему дом и, подняв дверной молоток, остановился: необходимость войти в чужое, незнакомое жилище угнетала его. Все же, несмотря на предчувствия, он постучал. Ему открыла пожилая женщина с седыми волосами, убранными под кружевную мантилью. Из-за своего строгого черного платья с косынкой на груди она походила на монахиню, а тяжелая связка ключей на поясе придавала ей сходство с сестрой-привратницей. Проницательные глазки, глубоко сидящие на полном лице и маленький рот с плотно сжатыми губами никак не вязались со складками на шее, обхваченной лентой с висящей на ней восхитительной камеей. Она смотрела на него так, словно видела перед собой ядовитую змею, с которой следует обращаться крайне осторожно. Но когда он приветствовал ее на английском языке, она изумилась, и на лице ее появилась гримаса, видимо, обозначавшая улыбку.

— Сударь, я должна задать вам вопрос.

— Я весь внимание, сударыня.

— Как зовут вашего портного?

— Мэтр Вашон, — ответил Николя, не ожидавший подобной проверки.

— Где находится его лавка?

— На улице Вьей-дю-Тампль, в Париже.

— С какого года он шьет на вас?

— С 1760-го.

Николя готов был поклясться, что тут не обошлось без Сартина. Ответы его успокоили женщину, и лицо ее постепенно приобрело приветливое выражение. Она даже кивнула ему, подавшись вперед всей грудью, отчего кивок ее вполне мог сойти за реверанс.

— Миссис Вильямс, к вашим услугам. Потрудитесь идти за мной, я покажу вам ваши апартаменты.

Поднявшись по лестнице, устланной суконной дорожкой, она поочередно провела его по трем комнатам: гостиной, объединенной с библиотекой, спальне и туалетной комнате. На предложение приготовить ему ванну он с радостью согласился и спросил, нельзя ли почистить и погладить его одежду. Госпожа Вильямс быстро унесла извлеченные им из чемодана вещи. Через несколько минут появился слуга с двумя кувшинами горячей воды. Он ходил до тех пор, пока не наполнил ванну, а потом вручил Николя халат из хлопчатобумажного ситца. Прежде чем удалиться, почтенная дама сообщила гостю, что после ванны ему подадут чай, а известная ему дама прибудет с визитом в шесть часов.

Николя с наслаждением погрузился в медную ванну с теплой водой. Ноющая боль, не покидавшая его со времени падения в шлюпку «Зефира» утихла. Возможность предаваться такому блаженству его отец, маркиз де Ранрей, наверняка назвал бы «комфортом», подумал он. Ему самому редко доводилось вкушать удовольствие вымыться в горячей воде: несколько раз в русских банях на улице Бельшас, да иногда в отдельных кабинетах «плавучих островов» на берегах Сены; все эти места находились под постоянным наблюдением полиции, ибо там царил безудержный разврат. Ароматные пары, поднимавшиеся над водой, убаюкали его, и он проснулся, только когда вода начала остывать. Побрившись и причесавшись, он прошел в спальню, где нашел свою одежду вычищенной и выглаженной. Навощенные сапоги блестели в свете камина, где в железной корзинке горел каменный уголь, отбрасывавший отблески пламени на мебель из красного дерева. Некоторое время Николя любовался стенами, затянутыми хлопчатобумажным сиамезом с рисунком, изображавшим пагоды, напомнившие ему ткань, виденную им в Париже в лавке на улице Руль, где торговали модными китайскими штучками. Количество развешанных на стенах гравюр в рамках, изображавших либо сцены из сельской жизни, либо морские сражения, поразило его. Одевшись во все чистое, он прошел в гостиную, где на ломберном столике уже стояли чайник, масло, хлеб и несколько горшочков с вареньем. Хлеб поразил и одновременно разочаровал его. Нежный, белый, мягкий, из муки тончайшего помола, он оказался безвкусным и без хрустящей корочки. Когда часы над камином пробили шесть, на лестнице раздался шум шагов. Гостья поднималась без доклада и, если судить по громкому и тяжелому топоту, заставлявшему жалобно скрипеть паркет на лестничной площадке, она вряд ли принадлежала к прекрасному полу.

Наконец дверь бесшумно отворилась, и в гостиную вплыл ворох тканей, напоминавший небольшую башенку; жеманный пропитый голос произнес:

— Шарль Женевьева Луи Огюст Андре Тимоте де Бомон, девица д'Эон желает говорить с маркизом де Ранрей.

Вторжение без доклада, равно как и представление в третьем лице и весьма двусмысленное перечисление собственных имен, показались Николя неподобающими, и он несколько растерялся, не зная как вести себя с щеголем-андрогином. Обилие воланов, оборок и пышных драпировок делали вид д'Эона совершенно неестественным, не позволяя рассмотреть ни фигуру его, ни черты лица. Не ожидая ответа, пришелица удобно устроилась в кресле-бержер и обеими руками, затянутыми в шелковые перчатки, энергично прихлопнула оборки своего серого платья с широкими рукавами из валансьенских кружев. На корсаже, застегнутом на все пуговицы до самой шеи, закрытой широкой черной лентой, Николя увидел красную розетку креста Святого Людовика, означавшую, что сия воительница совершала подвиги под командованием маршала де Брольи. Лицо с нанесенным на него толстым слоем грима напомнило комиссару комедиантов, специально накладывающих яркий грим перед выходом на сцену, отчего черты их лиц становятся резкими и грубыми. На голове набеленной и нарумяненной особы возвышался трубообразный кружевной чепец. Повертевшись в кресле, д'Эон, нашел наконец удобное для себя положение и вытянул ноги, обутые в сапоги, какие обычно носят драгунские офицеры; впрочем, манеры его также мало пристали лицу женского пола.

— Не хотите ли чаю? — предложил Николя.

— Нет. Меня больше привлекают более крепкие напитки, но сейчас не место и не время для них. Честно говоря, мы с вами, вы и я, оказались в середке огромного клубка интриг, о которых, полагаю, мне незачем распространяться. Поэтому перейдем сразу к сути. Мне поручили ввести вас в курс здешних дел.

— Уверяю вас, господин де Сартин провел со мной подробный инструктаж.

— Вас отправили в Лондон по двум важным причинам. Первая требует принятия срочных мер. Речь идет о спасении нескольких несчастных недоумков и их идиота начальника, попавших в западню наших английских друзей. До меня дошел слух, что вас наделили правами полномочного представителя. Следовательно, вам следует убеждать, но не позволять убедить себя, а главное, стать ловчее самого ловкого…

И он громко и нарочито усмехнулся.

— Вам предстоит сразиться с сильным противником. Я начал игру и сыграл первую партию — смею вас заверить, весьма непростую. Сегодня вечером у вас состоится встреча с представителем Уайт-холла, правда, место встречи мне неизвестно. В девять часов пополудни за вами приедет фиакр. Будьте осторожны: я много лет вращаюсь в обществе этих людей: они хитры и умеют виртуозно маневрировать.

И он принялся пространно и утомительно рассуждать о лицемерии англичан, время от времени прерывая свои тяжеловесные фразы саркастическими шуточками, грубыми и дурного вкуса.

— Короче, — заключил шевалье, — они будут с вами предельно холодны и вежливы, но никогда не дадут понять, что они думают на самом деле. Наши люди, ну, те несчастные, которых послал Эгийон, сейчас пребывают в комиссариате на Боу-стрит под двойным надзором — полиции, устроившей пародию на правосудие, и самой что ни на есть гнусной черни. Впрочем, здешняя чернь всегда готова устроить какую-нибудь пакость французам, причем при совершеннейшем попустительстве местных властей. В плену держат капитана Беранже, двух приставов и двух стражников. А теперь поговорим о Моранде.

— Вы хорошо его знаете? — спросил Николя.

Эон пошарил рукой за корсажем и поправил манишку.

— Каждый божий день этот мошенник забрасывает меня письмами, где назначает мне свидания. Я встречаюсь с ним, выслушиваю его и, не имея возможности согласиться, пытаюсь вразумить его. Должен сказать, до сих пор слова мои падали на неплодородную почву. Иначе говоря, я палил из пушки по воробьям. У него совсем нет чувств: отец его умер от горя, и он сделал все, чтобы отправить на виселицу собственную мать. Пробыв почти год под замком в обители Армантьера, он бежал в Англию, где и нашел удобное пристанище. Но, поверьте мне, его вздернут в Тайберне[30], и он станет благословлять своими короткими ножками лондонскую шваль, явившуюся полюбоваться, как его длинный и толстый язык вывалится у него изо рта и с него закапает яд.

— Что вы можете сказать о его характере?

— Он не получил должного воспитания, поэтому манеры у него дурные. Он в долгах, как в шелках, не знает, чего бы еще такое придумать, чтобы расплатиться с кредиторами. Ну, а в повседневной жизни это хороший муж и добрый отец. Его непомерное честолюбие и посредственные способности заставляют его копаться в грязи и вольно или невольно нырять в нее с головой, не прислушиваясь ни к каким доводам. Он никогда не нападает в открытую, скорее жалит то тут, то там, словно пес, что бежит за вами и кусает вас за пятки…