Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 9. Преодоление кризиса III века (страница 8)

Из этого соглашения, в котором сила играла не меньшую, если не большую роль, чем законы, возник спор о старшинстве между Августами. Галерий, несомненно, был первым; но трое остальных выдвигали взаимно противоречащие права и притязания. Лициний опирался на волю Галерия. Константин был первым из троих, кто носил имя Августа. Максимин ссылался на то, что он был старшим Цезарем. Этот спор разрешили события.

Константин подкреплял новые почести, которыми он был недавно удостоен, новыми подвигами против врагов империи. Франки вновь взялись за оружие и угрожали Галлии новым вторжением. Константину стоило лишь показаться, чтобы остановить их набеги, и это произошло дважды за очень короткий срок. Ибо происки Максимиана Геркулия вынудили молодого принца прервать свой первый поход, что дало франкам возможность возобновить свои действия и заставило его снова выступить против них – и всегда с тем же успехом. Как только он появлялся, все возвращалось к спокойствию; и если его отсутствие вдохновляло эти беспокойные народы на дерзкие выступления, его неожиданное и быстрое возвращение повергало их в ужас и заставляло разом выпустить оружие из рук.

Его вероломный тесть доставил ему еще более тяжкие тревоги своими домашними интригами, которые, смешавшись, как мы видели, с войной против франков, в конце концов погубили их зачинщика.

При первых известиях о восстании германских племен Константин, готовясь немедленно выступить для их усмирения, получил от Максимиана совет взять с собой лишь небольшую часть войск, как более чем достаточную против таких врагов. Этот совет вполне соответствовал характеру Константина – деятельному, пылкому, исполненному огня и превыше всего ценящему быстроту исполнения. Коварный старец, давая этот совет, руководствовался двойным злым умыслом. С одной стороны, он не терял надежды, что его зять, слабо сопровождаемый, погибнет в каком-нибудь сражении с воинственными племенами; с другой – он рассчитывал привлечь на свою сторону многочисленные войска, которые Константин оставлял в бездействии и которые, не сдерживаемые более присутствием своего принца, были бы более склонны поддаться соблазну. Преследуя эти цели, как только Константин удалился, он принялся вербовать сторонников среди офицеров и солдат; и когда узнал, что тот вступил на вражескую землю, сбросил маску, в третий раз облачился в пурпур, велел провозгласить себя императором и, завладев казной принца, щедро одарил всех, кто пожелал разделить с ним добычу. Но он не нашел все умы готовыми к этому, и верность многих не поколебали его дары. Это происходило в стране, которую мы называем Провансом.

Константин, находившийся тогда на Рейне, был быстро извещен об этом, и поскольку он уже одержал над франками некоторые успехи, обеспечивавшие ему безопасность с этой стороны, он не медлил ни мгновения, чтобы устранить угрозу, грозившую его гибелью. Рвение его войск равнялось его собственному; любая задержка казалась им ненавистной. С берегов Рейна они сначала двинулись к Шалон-сюр-Сон, не отдыхая на этом долгом марше. Там Константин посадил свои войска на корабли и спустился по Соне и Роне до Арля, где рассчитывал найти Максимиана; но старый честолюбец уже покинул это место. Застигнутый врасплох быстротой Константина и не успев укрепить и увеличить свою партию, он нашел спасение в бегстве в Марсель, где заперся и приготовился к обороне, намереваясь, как говорит Евтропий, выиграть время, чтобы бежать морем в Италию, и надеясь, что звание отца еще доставит ему покровительство Максенция. Вся страна, им покинутая, с радостью вернулась под власть своего законного государя; войска, поддавшиеся соблазну, поспешили возобновить ему свою присягу. Константина любили; и у Максимиана остались лишь солдаты, которых он увел с собой и которые, как показали события, были ему мало преданы.

Константину не составило труда одолеть такого слабого противника. Подойдя к Марселю, он сначала предпринял штурм города; но лестницы оказались слишком коротки, и он велел трубить отступление, сдерживая пыл своих солдат, не знавших преград и считавших для своего мужа ничего невозможным. Видимо, он хотел победить с меньшим риском и меньшими потерями, с помощью своих сторонников в городе: ибо когда Максимиан показался на стене, Константин завел с ним разговор и мягко упрекнул его за его поведение, на что старый император ответил лишь грубой бранью. Пока длилась эта беседа, горожане открыли одни из ворот, через которые внезапно ворвались люди Константина. Максимиан, схваченный на месте, был приведен к ногам победителя, который ограничился словесным выговором и пощадил его жизнь из уважения к родству, их связывавшему. Однако он принял необходимые меры для своей безопасности: лишил несчастного старика императорского пурпура и держал его при себе.

Максимиан оставался спокойным до конца 309 года, к которому, видимо, относится безумная затея, о которой я только что рассказал; но покой был для него мучителен. Уже в следующем, 310 году от Р. Х., он замыслил новое предательство, еще чернее предыдущего, которое наконец навлекло на него смерть, которой он искал.

Слепое злодейство и безнаказанность первых преступлений – приманка, толкающая дурное сердце на новые. Максимиан был достаточно злодейски и безумен, чтобы уговаривать свою дочь предать Константина его ярости. Мольбами, ласками, лестными обещаниями он старался склонить ее оставить ночью открытой спальню, где лежал император, и удалить стражу. Фауста оказалась в большом затруднении. С одной стороны, она, без сомнения, боялась гнева отца, если откажется исполнить его требование; с другой – была твердо решина не предавать мужа. Она обещала сделать, что от нее требовали, и обо всем рассказала Константину. Они условились устроить так, чтобы изобличить преступника и поймать его на месте. Для этого на ложе императора положили евнуха, которого не боялись пожертвовать; кажущаяся небрежность во всем покое как бы приглашала убийцу. Действительно, в полночь Максимиан поднялся и, видя стражу либо спящей, либо нерадивой, не усомнился, что Фауста сдержала слово. Он приблизился, подошел к ложу, убил того, кто на нем лежал, и, полагая, что убил Константина, уже предался взрывам радости, когда появился Константин в окружении вооруженных людей. Легко представить, каков был ужас преступника. Немая ярость сковала его. Он сам лишил себя всех средств защиты и не мог более надеяться на милость. Константин счел достаточным предоставить ему свободный выбор способа смерти; и Максимиан окончил веревкой, которой сам себя задушил, жизнь, запятнанную преступлениями. Ему было шестьдесят лет, и погиб он в Марселе.

Такова была позорная катастрофа принца, царствовавшего славно почти двадцать лет. Пока им руководил Диоклетиан, он пользовался счастливой и блистательной судьбой. Предоставленный самому себе, он прожил жизнь, сплошь состоявшую из безрассудных предприятий, преступлений и несчастий. Великая похвала мудрости того, чей авторитет и советы удерживали в границах характер, склонный ко всяким крайностям.

Максенций, желая казаться опечаленным смертью, которая, вероятно, была для него поводом для радости, приказал обожествить Максимиана и возвел в боги этого князя, ненавидимого небом и землей. Константин не оспаривал у него погребальных почестей и даже воздвиг ему великолепную гробницу. Считалось, что в 1054 году эту гробницу обнаружили в Марселе. Ее вскрыли, и тело, найденное нетленным, было брошено в море по совету Рамбо, архиепископа Арля.

Довольно странно, что Константин, одновременно с тем, как устраивал Максимиану почетное погребение, везде приказывал сбрасывать его статуи и уничтожать его изображения. Это действие, само по себе отвратительное, становилось еще более гнусным из-за того, что оскорбление падало и на Диоклетиана, чьи статуи и изображения обычно сопровождали статуи его соправителя. Мне кажется, Константин проявил бы больше великодушия, если бы пощадил памятники Максимиана ради Диоклетиана, чем вовлекая в общую немилость своего благодетеля вместе со своим врагом.

Смерть Максимиана относится к 310 году. Он был жестоким гонителем христиан и, как мы уже отмечали, начал преследовать их задолго до того, как эдикт Диоклетиана сделал это своего рода законом. Как первый из гонителей, он и погиб первым, со всеми знаками Божественного возмездия. Галерий вскоре последовал за ним. Он был главным виновником войны, торжественно объявленной слугам Божьим, и Бог покарал его непосредственно, не прибегая к посредничеству людей.

Этот князь, полный сознания своего величия, меньше всего думал о суровом наказании, которое ему угрожало. В начале 310 года он занимался подготовкой к празднованию двадцатилетия своего правления, которое намеревался отпраздновать 1 марта 312 года. И словно радости государя должны были обернуться несчастьем для народа, он не останавливался ни перед каким насилием над подданными, чтобы собрать огромные суммы и тем самым обеспечить великолепие своих виценналий. Мы уже видели, к каким поборам привела перепись, проведенная им по всей империи. Новый налог взимался с той же жестокостью. Повсюду солдаты, скорее исполнявшие роль палачей, вымогали деньги. Напрасно несчастные налогоплательщики ссылались на свою бедность – им приходилось либо терпеть невыносимые мучения, либо немедленно платить то, чего у них не было. Ни один гумн не оставался без безжалостного сборщика, ни один виноградник – без сторожа. Земледельцев и виноградарей, чей труд давал другим пищу и питье, доводили до голодной смерти. Помимо плодов земли, требовали еще золото, серебро и драгоценные ткани для украшения зрелищ, так что, лишая несчастных подданных империи естественных богатств и всех средств к существованию, от них тем не менее требовали то, чего они уже не могли добыть. Галерий разорял ради пустых забав всех, кому не посчастливилось подчиняться его законам. Но христианам, кроме того, приходилось терпеть жестокие гонения, длившиеся уже семь лет и с каждым днем становившиеся все более свирепыми.