Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 6. Период «Пяти добрых императоров» (страница 2)

TRAJANUS AUGUSTUS IV. – T. SEXTIUS AFRICANUS. AN R. 863. DE J.-C. 112.

L. PUBLIUS CELSUS II. – C. CLODIUS CRISPINUS. AN R. 864. DE J.-C. 113.

Q. NINNIUS HASTA. – P. MANLIUS VOPISCUS. AN R. 865. DE J.-C. 114.

Траян, посвятив свою великолепную площадь в Риме, где была воздвигнута колонна его имени, возвращается на Восток, чтобы возобновить войну с парфянами.

L. VIPSTANUS MESSALA. – M. VERGILIANUS PEDO. AN R. 866. DE J.-C. 115.

Сильное землетрясение в Антиохии. Консул Педон погибает, а сам Траян едва спасается.

Он обращается к оракулу Гелиополиса. Завоёвывает Ассирию.

Возвращается к Вавилону, переправляется через Тигр и берёт города Ктесифон и Сузы.

Восстание иудеев в Киренаике, Египте и на острове Кипр.

L. ÆLIUS LAMIA. – ÆLIANUS VETER. AN R. 867. DE J.-C. 116.

Траян спускается по Тигру в Персидский залив и достигает великого моря.

Он захватывает порт на южном побережье Счастливой Аравии.

Провинции, завоёванные Траяном у парфян – Армения, Месопотамия и Ассирия, – пользуясь его отсутствием, восстают.

Он узнаёт об этом в Вавилоне, осматривая его руины и отдавая дань памяти Александра Великого.

Он вынужден возобновить войну, чтобы вновь подчинить мятежные провинции.

Он назначает Партамаспата царём парфян.

Осаждает Атму, но вынужден снять осаду. Иудеи усмирены Марцием Турбоном в Египте и Киренаике.

Траян поручает Лузию Квиету очистить Месопотамию от иудеев. Они побеждены, а их победитель назначен правителем Палестины.

Порт Анконы.

…. QUINTUS NIGER. – C. VISPTANUS APRONIANUS. AN R. 868. DE J.-C. 117.

Болезнь Траяна. Он находится в состоянии слабости.

Он отправляется обратно в Рим, оставив Адриана во главе армии в Сирии.

Все восточные завоевания Траяна потеряны для римлян.

Он умирает в Селинунте, в Киликии. Адриан наследует ему на престоле благодаря ложному усыновлению, организованному императрицей Плотиной.

Траян причислен к сонму богов. Его прах перенесён в Рим и помещён под его колонной.

Траян по праву считается величайшим и лучшим правителем, которого когда-либо имели римляне. Можно назвать императоров, равных ему по добродетели, и среди его предшественников или преемников найдётся немало достойных соперников в военном искусстве. Но его истинная слава – в сочетании талантов и добродетелей, в том, что он заслужил одновременно восхищение и любовь. Эти качества проявлялись во всех его поступках за почти двадцатилетнее правление и обеспечили бы ему первое место среди всех римских императоров, если бы он не был слишком героем, чтобы стать совершенным государем.

Дела в Германии, по-видимому, вынудили Траяна остаться вблизи Рейна и Дуная, так как ни усыновление, ни смерть Нервы не побудили его вернуться в Рим. Узнав, что его приёмный отец скончался и оставил ему империю, он прежде всего позаботился о выполнении долга благодарности и сыновней почтительности. Следуя святотатственному обычаю, дозволенному язычеством, он велел причислить Нерву к сонму богов и назначил в его честь храм, жреца и алтари. В то же время он собственноручно написал сенату письмо, подтверждая обязательство, данное Нервой: уважать жизнь сенаторов [1] и никогда не предавать их смерти.

Весь год своего второго консульства, который был первым годом его правления, Траян провёл в Германии. Однако мы не можем указать на какие-либо военные подвиги, которыми он отметил своё пребывание в этих землях. Он сделал нечто лучшее: сдержал варваров, которые даже во время ледостава на Дунае не осмелились воспользоваться удобным переходом для своих обычных набегов. Будучи столь же мудрым, сколь и храбрым, Траян умерил и пыл римских солдат, рвавшихся на вражескую территорию. Эта политика, равно далёкая и от слабости, и от безрассудства, увенчалась успехом. Германцы, научившиеся презирать римское оружие при Домициане, вновь стали его бояться: они запросили мира и дали заложников.

Ещё одной заботой, достойной великого государя, стало для Траяна в первые годы правления восстановление воинской дисциплины – не только в армии, которой он командовал лично, но и во всех войсках империи. Постоянные кровавые подозрительность Домициана вынуждали военачальников опасаться слишком выдающихся успехов. Они попустительствовали упадку, боясь, что слава обернётся для них преступлением. Траян, сам исполненный достоинств, не тревожился, обнаружив их у подчинённых. Напротив, своими приказами и личным примером он внушал им всю твёрдость и энергию, необходимые, чтобы солдаты повиновались командирам и наводили ужас на врагов. Чтобы его легаты пользовались уважением, он сам оказывал им почёт. Он не стремился затмевать их блеском императорского величия и требовал, чтобы в его присутствии и в его отсутствие они беспрепятственно осуществляли свои полномочия.

Траян оставался в Германии и в начале 850 года от основания Рима, когда консулами стали Пальма и Сенецион. Существовал обычай, по которому императоры принимали консульство сразу после восшествия на престол, и сенат не замедлил предложить Траяну последовать примеру предшественников. Однако скромность побудила его ответить, что, став консулом в год смерти Нервы и своего воцарения, он уже исполнил этот обычай. Он отказался от предложенного консульства и предоставил двум частным лицам честь открыть год.

Наконец, решив вернуться в Рим, куда его звали единодушные желания граждан, он отправился в путь с подобающей верховному правителю свитой, но в безупречном порядке. Земли, через которые он проезжал, не подверглись ни грабежам, ни притеснениям. Ещё свежа была память о разорении, учинённом на этом же пути Домицианом; и Траян, желая подчеркнуть выгодное для себя сравнение, приказал публично вывесить расчёт сумм, израсходованных на путешествие его предшественника и на его собственное. По этому поводу Плиний обращается к нему с похвалой, сопровождая её мудрым замечанием: «В этом поступке, – говорит он [2], – вы менее всего думали о своей славе, но о общей пользе. Хорошо, когда император привыкает отчитываться перед империей; когда в своих поездках он ставит себе это правилом и обнародует свои расходы: тогда он не позволит себе трат, которых стыдился бы объявить».

Между отъездом Траяна из Германии и прибытием в Рим Плиний в своей «Панегирической речи» помещает принятие им титула Отца отечества, который уже давно предлагался сенатом. Траян пожелал сперва заслужить это прекрасное звание и лишь тогда, когда счёл себя достойным его благодаря своим благодеяниям, согласился принять его – не столько как почётное имя, сколько как обязательство относиться к гражданам, как к детям.

Он доказал эти чувства в день своего вступления в Рим, которое походило менее на прибытие государя в столицу, чем на возвращение отца в семью. Он шёл пешком, впереди него шли ликторы, соблюдавшие скромное молчание, за ним следовали несколько отрядов солдат, столь же спокойных, как горожане. Вернувшись императором [3] туда, откуда ушёл простым гражданином, он не проявлял ни малейшей перемены в себе. Ставя себя наравне со всеми, он не выказывал иного превосходства, кроме превосходства добродетели. Он узнавал старых друзей и радовался, когда узнавали его. Он приветствовал сенаторов и первых из всадников с сердечной любезностью. Каждый мог свободно подойти к нему, и часто ему приходилось останавливаться из-за толпы, теснившейся вокруг.

Легко представить, сколь огромна была эта толпа. К обычному стечению народа по таким случаям присоединялось чувство нежной привязанности к государю, столь исполненному скромности и доброты. Все возрасты, оба пола спешили к нему; даже больные [4] тащились, чтобы насладиться зрелищем, которое, переполняя их радостью, казалось, возвращало им здоровье. Одни говорили, что теперь могут умереть спокойно, увидев Траяна во главе империи; другие находили в этом новую причину желать жизни. Женщины гордились своей плодовитостью и поздравляли детей, которым предстояло прожить жизнь под властью правителя, занятого единственно их благополучием.

Под звуки этих речей, столь лестных для благородной души, Траян поднялся на Капитолий, а затем направился в императорский дворец, куда вошёл с таким видом, словно возвращался в собственный дом. Его супруга Плотина подражала его скромности; стоя на ступенях дворца, она обернулась к толпе и произнесла памятные слова: «Какой я вхожу сюда, такой и выйду; судьба не изменит моего нрава».

В поведении Траяна, столь милом и столь популярном, не было ни притворства, ни искусственности; оно исходило из сердца, и результаты ему соответствовали. Он выплатил войскам лишь половину вознаграждения, которое императоры обычно давали им при вступлении на престол; а народу, которого, казалось, было менее важно удовлетворить, он полностью выдал предназначенные для бедных граждан пособия. Он сделал это щедро: вместо того чтобы, как было принято, учитывать только тех, кто присутствовал, он пожелал, чтобы те, кто был задержан делами, болезнью или любой другой причиной, получили, как только явятся, положенную им милость. Он включил в список даже малолетних детей, не дожидаясь просьб об этом, радуясь возможности предвосхитить желания отцов. Размышления Плиния по этому поводу столь прекрасны, что я не могу лишить их своего читателя. «Ты пожелал, – говорит он Траяну, – чтобы с первых лет детства твои граждане находили в тебе общего отца, которому они были бы обязаны своим воспитанием; чтобы они росли и крепли благодаря твоим дарам, ибо они росли для тебя; чтобы пища, которую ты предоставил им в нежном возрасте, вела их к тому, чтобы однажды стать твоими солдатами, и чтобы все были обязаны тебе одному столько же, сколько каждый должен тем, от кого получил жизнь».