Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) (страница 10)

Наконец, на общем собрании поднялся Анан и, обратив взор к храму, со слезами на глазах воскликнул:

– О, как сладко было бы мне умереть прежде, чем я увидел дом Божий, оскверненный столькими ужасами, и святое место, попранное ногами самых гнусных из смертных! Но если бы я еще надеялся найти в этом народе, который меня слушает, опору против таких бед! Однако я вижу, что он бесчувствен к своим несчастьям и покорен лишь страхом. Вас грабят – и вы терпите; вас бьют – и вы молчите; никто из вас не осмеливается даже открыто стенать при виде невинной крови, что льется рекой. Нет, я виню не тиранов – я виню вас, которые укрепили их своим бездействием. Сначала их было мало, но ваша беспечность дала им возможность умножиться. Они начали с грабежа ваших домов – никто не возмутился; став смелее, они напали на вас самих. Вы видели, как по улицам волокли, бросали в темницы, заковывали в цепи – я говорю не о людях знатных и достойных, но о простых гражданах, против которых не было ни обвинения, ни суда – и эти несчастные не нашли никого, кто вступился бы за них! Что должно было последовать? Смерть и казнь. Так и случилось: и как из стада выбирают самых тучных жертв, так и наши тираны принесли в жертву прежде всего лучших людей народа. Их дерзость, вскормленная успехом, ныне оскорбляет самого Бога. Вы видите, как они бесчестят Его храм и из этого места, самого укрепленного и высокого в городе, самого святого во вселенной, налагают на вас ярмо рабства. Каких же новых злодеяний вы ждете, чтобы выйти из оцепенения? Они превзошли меру преступлений; их злодеяния не могут стать больше; и если совершенных ими злодеяний недостаточно, чтобы пробудить вас, ничто уже не разбудит.

Что движет вами в войне против римлян? Не любовь ли к свободе? Это драгоценное чувство, так подобающее благородным душам. И что же! Вы отказываетесь повиноваться владыкам всего мира – и соглашаетесь стать рабами своих же соотечественников, терпя от них то, чего не стали бы бояться от чужеземцев!

Сравните поведение тех и других. Ваш храм украшен дарами римлян – а эти обдирают его, снимая памятники ваших древних побед. Римляне уважают ваши законы и не смеют переступить черту святилища – а эти превратили храм в свой оплот и вносят туда руки, еще дымящиеся кровью братьев. И вы бережетесь врагов внешних, тогда как настоящие враги живут среди вас и осаждают вашу святыню!

Итак, возьмитесь за оружие смело и не бойтесь ни их числа, куда меньшего, чем ваше, ни их дерзости, ослабленной совестью, запятнанной преступлениями, ни преимущества места, защита которого дана не нечестивым, но тем, кто мстит за осквернение святыни. Покажитесь – и они погибли. И даже если вам придется подвергнуться опасности, какая участь завиднее, чем пасть у священных врат, сражаясь за жен и детей, за Бога и Его храм? Я предлагаю себя вам в качестве вождя и воина. Я поведу вас советом, а в нужный момент – и делом.

Народ, воспламененный этой пламенной речью, объявил себя готовым сокрушить тиранию. Анан записал явившихся толпами добровольцев, вооружил их, разделил на отряды и готовился атаковать зелотов, но те опередили его, сделав вылазку против народа. Бой был жестоким: с одной стороны – численность, с другой – дерзость и опыт. В конце концов разбойники, подавленные превосходящими силами врага, которые росли с каждым мгновением, и видя, что близки к поражению, вынуждены были оставить внешний двор храма и отступили во внутренний, поспешно заперев за собой ворота.

Анан не стал развивать успех. Штурм был бы опасен, да и святость места удержала его. Он не решился ввести во внутреннюю часть храма воинов, запятнанных кровью. Ограничившись блокадой зелотов, он оставил шеститысячный отряд для охраны портиков внешнего двора.

Его уважение к храму побудило его снова попытаться примириться с зелотами [прим. 1]. Он хотел, если возможно, избавить себя от тяжкой необходимости осквернять святое место кровью своих соотечественников. Поэтому он предложил им мирные условия, но выбрал крайне неудачного посланника.

Иоанн из Гисхалы, связанный тайным сговором с зелотами, внешне оставался преданным народу и, следуя обычной тактике предателей, проявлял даже больше рвения и усердия, чем те, чья преданность была искренней. Он не отходил от Анана ни днём, ни ночью, смело проникал во все совещания, приправляя свои действия неумеренной лестью по отношению ко всем власть имущим. Таким образом, он узнавал обо всех планах и немедленно сообщал их осаждённым. Анан заметил, что враги проведывают все его замыслы. Убеждённый в предательстве, он заподозрил того, кто действительно был виновен, и чьё лицемерное рвение его изобличало.

Но уничтожить Иоанна из Гисхалы было нелегко – у него была сильная партия в городе. Анан заставил его принести клятву. Этот негодяй, для которого клятвопреступления ничего не значили, поклялся в нерушимой верности интересам народа. Анан оказался настолько простодушным, что поверил ему, и – совершив непростительную ошибку для человека, стоящего во главе важных дел, – доверился тому, кого столько обстоятельств делало закономерно подозрительным, и выбрал его, чтобы передать зелотам предложения мира и соглашения.

Иоанн, проникнув в храм, вместо мирных предложений произнёс речи, более всего способные разжечь пламя войны. Он заявил, что Анан, подкупив народ, отправил приглашение Веспасиану, чтобы тот захватил город; что он приказал своим войскам очиститься [ритуально], чтобы на следующий день они могли войти в храм – добровольно или силой; что если он предлагает зелотам договор, то лишь для того, чтобы усыпить их ложным чувством безопасности и застать врасплох. Он настаивал на том, что зелоты зашли слишком далеко, чтобы надеяться на искреннее примирение, и заключил, что им необходимо искать помощи извне, иначе их гибель неизбежна.

Зелоты последовали совету Иоанна и решили призвать на помощь идумеев – беспокойный соседний народ, для которого любой повод взяться за оружие был хорош, который шёл на войну, как на праздник, и который, приняв иудейскую веру, ни в чём не уступал природным иудеям в преданности храму и святому городу. Такие благоприятные склонности побудили зелотов отправить к идумеям двух своих представителей с письмом, в котором говорилось:

Анан совратил народ и хочет предать Иерусалим римлянам. Мы же, готовые защищать свободу до смерти, отделились от предателя, который держит нас в осаде в храме. Если идумеи не поспешат нам на помощь, защитники отечества падут под властью Анана и наших врагов, а город – под властью римлян.

Посланники, люди ловкие и горячие, получили приказ изложить положение дел подробнее и вложить в свои увещевания всю возможную страсть и энергию.

Их миссия увенчалась успехом без труда. Вожди идумеев, прочитав письмо и выслушав посланников, пришли в ярость. Они объявили сбор, призвав весь народ взяться за оружие, и до истечения назначенного срока вокруг них собралась армия в двадцать тысяч человек, с которой они двинулись к Иерусалиму.

Анан, не проявивший в этом деле должной бдительности, узнал о столь масштабных действиях идумеев лишь с прибытием подкрепления. Он приказал немедленно закрыть городские ворота и занять оборону на стенах. Однако против идумеев он не предпринял никаких враждебных действий и, желая склонить их к миру убеждением, поручил Иисусу, одному из первосвященников, подняться на башню, обращённую к их войску, и обратиться к ним с речью. Идумеи приготовились слушать оратора от народа Иерусалима, и он сказал им следующее:

Если бы вы походили на тех, кому пришли на помощь, моё удивление было бы меньше. Но разве это не самое необычайное событие в мире, когда целый народ, прекрасное и сильное войско, берёт под защиту горстку негодяев, достойных тысячи смертей? Вас ведёт ревность о святости храма – но те, чьё дело вы поддержали, оскверняют его жестокостью и развратом: они пьянствуют в святом месте и делят там окровавленную добычу, награбленную у убитых братьев.

Я слышал, они обвиняют нас в сговоре с римлянами и предательстве. Необходимо было столь веское основание, чтобы подвигнуть вас взяться за оружие против народа, соединённого с вами общим вероисповеданием. Но где доказательства преступления, в котором они нас обвиняют? Лишь их собственный интерес делает нас виновными. Пока им нечего было бояться, никто из нас не был предателем. Мы стали таковыми лишь теперь, когда они не могут избежать заслуженной кары за свои злодеяния. Ах, если уж подозрение в измене должно пасть на кого-то, то куда уместнее оно в отношении наших обвинителей – ведь их преступлениям не хватает только этого, чтобы достичь предела!

Какой же самый достойный способ применения вашего оружия? Использовать его в защиту метрополии вашей религии и покарать негодяев за ту хитрость, которую они осмелились против вас применить, умоляя вас о защите, тогда как они должны были бояться вас как мстителей. Если же вы уважаете обязательства, взятые перед ними, перед вами второй выбор: сложить оружие и войти в город как друзья и союзники, чтобы выступить арбитрами и судьями между зелотами и нами. И посмотрите, насколько выгодны условия, которые мы им предлагаем, – ведь они получат полную свободу ответить перед вами на обвинения, которые мы им предъявляем, – они, которые бесчеловечно перерезали вождей нации без всякого суда, не позволив им защитить свою невиновность. Если вы не хотите ни присоединиться к нам, ни стать судьями в этом споре, оставайтесь нейтральными, не усугубляя наших бедствий и не связываясь с угнетателями Иерусалима и осквернителями храма. Если ни один из этих трех вариантов вам не подходит, не удивляйтесь, что перед вами закроют ворота города, врагами которого вы себя объявляете.