Жан-Батист Кревье – История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан (страница 5)

Его характер был не менее противоречив, чем его судьба. В нём сочетались деятельная трудоспособность и сладострастная лень, мягкость и надменность. В покое им владели удовольствия; если же требовались дела, он проявлял великие достоинства. Внешне в нём не было ничего, кроме достойного похвалы; его частная жизнь пользовалась дурной славой. Умея принимать различные обличья в зависимости от того, с кем имел дело, он умел нравиться и подчинённым, и равным, и коллегам, и во всех сословиях приобрёл приверженцев и друзей. В целом он был более способен возвести другого на престол, чем удержаться на нём, если бы вздумал добиваться его для себя.

Веспасиан вёл войну против иудеев с тремя легионами. Он и не помышлял о противостоянии Гальбе, и я уже говорил, что отправил своего сына Тита, чтобы заверить его в своей покорности. Тиберий Александр, о котором мне уже не раз приходилось упоминать, иудей по рождению и племянник Филона, управлял Египтом и командовал войсками, охранявшими эту провинцию.

Африка после смерти Клавдия Мацера подчинилась сильнейшему и, недовольная слабым властителем, которого испытала, готова была принять любого императора. Две Мавритании, Реция, Норик, Фракия и прочие провинции, управляемые прокураторами, следовали настроениям соседних армий. Италия и безоружные провинции могли ожидать лишь участи стать добычей победителя.

Таково было состояние дел во всех частях империи, когда Гальба и Винтий, будучи консулами вместе, начали год, который стал для них последним и едва не оказался роковым для республики.

Через несколько дней после январских календ в Рим пришли письма от Помпея Пропинка, прокуратора Белгики, извещавшие двор, что легионы Верхнего Рейна, презрев присягу, которой обязались Гальбе, требуют другого императора и предоставляют выбор сенату и римскому народу, чтобы придать своему мятежу более благопристойный вид. Это движение, возведшее Вителлия на престол, будет рассказано с должной подробностью в более подходящем месте.

Узнав об этом, Гальба поспешил осуществить замысел, который он уже давно вынашивал, – назначить преемника через усыновление. Он был убеждён, что нет лучшего средства против надвигающейся угрозы, и что дерзость, с которой пренебрегают его властью, вызвана не столько его старостью, сколько неопределённостью престолонаследия из-за отсутствия твёрдо назначенного наследника.

Уже несколько месяцев он обдумывал этот план и даже советовался с теми, кому доверял. В городе только об этом и говорили – следствие всеобщей страсти людей вмешиваться в политику, хотя бы на словах, если уж не могут иначе. Но слухи, ходившие в народе, не имели серьёзных последствий. Министры Гальбы могли значительно повлиять на решение, и, будучи вечно разобщёнными по малейшим поводам, они разошлись ещё сильнее в столь важном вопросе.

Винтий поддерживал Отона, который действительно был самым очевидным кандидатом среди всех возможных. Я уже описывал Отона при правлении Нерона, когда он был его фаворитом, но затем, из-за Поппеи, был удалён от двора и отправлен управлять Лузитанией. Я упоминал, что из всех наместников провинций Отон первым объявил о поддержке Гальбы и проявил к нему великое рвение, тайным мотивом которого была надежда на усыновление, о котором он уже тогда мечтал. Эта надежда с каждым днём крепла в нём. Солдаты желали его возвышения; старый двор надеялся увидеть в нём нового Нерона.

Но рекомендация и поддержка Виния обеспечили Отону противников в лице двух других министров – Лакона и Икела, которые объединились против него, хотя сами не могли определиться, кого предложить взамен. Они не преминули намекнуть своему господину, что Винтий тесно связан с Отоном; что между Отоном и дочерью консула, которая была вдовой, планировался брак; и что, продвигая Отона, Винтий работал на своего будущего зятя. Тацит полагает, что Гальба даже руководствовался общественным благом и считал, что нет смысла отнимать власть у Нерона, чтобы передать её Отону.

Его выбор подтверждает это предположение. Добродетель склонила его в пользу Пизона Лициниана, в котором, помимо зрелого возраста и знатного происхождения, он видел строгость нравов, доходившую, в глазах любителей удовольствий, до мизантропии. Он был сыном Марка Красса и Скрибонии и был усыновлён неким Пизоном, более ничем не известным. Его отец и мать были казнены Клавдием, как и один из его старших братьев, Помпей Магн. Другой его брат, по-видимому, старший в семье, погиб при Нероне. Сам он был отправлен в изгнание и, вероятно, вернулся в Рим только благодаря перевороту, возведшему Гальбу на трон. Светоний утверждает, что Гальба всегда очень любил Пизона и давно решил сделать его наследником своего имени и состояния. Другие, по словам Тацита, считали, что Пизон обязан своим усыновлением Лакону, который некогда был с ним знаком в доме Рубеллия Плавта, но притворялся, что не знает его, чтобы избежать подозрений в личной заинтересованности. Бесспорно то, что суровый характер Пизона нравился Гальбе столько же, сколько тревожил большинство придворных.

Итак, император, собрав совет, куда, помимо Виния и Лакона, пригласил назначенного консулом Мария Цельса и префекта города Дукенния Гемина, велел позвать Пизона и, взяв его за руку, произнёс речь, которую Тацит передаёт следующим образом:

«Если бы я, частное лицо, усыновлял тебя, мне, без сомнения, было бы почётно ввести в свой дом потомка Помпея [13] и Красса, и для тебя не меньшей славой было бы приумножить блеск своего рода, соединив его с родами Сульпициев и Катулов. Но моё нынешнее положение, достигнутое по воле богов и людей, придаёт моему усыновлению куда большее значение. Руководствуясь уважением к твоей добродетели и любовью к отечеству, я вырываю тебя из покоя, чтобы предложить тебе верховную власть, ради которой в прежние времена наши предки разжигали столько войн и которую я сам приобрёл оружием. В этом я следую примеру Августа, который сначала обеспечил первое место после себя Марцеллу, своему племяннику, затем Агриппе, своему зятю, потом своим внукам и, наконец, Тиберию, своему пасынку. Но Август искал преемника в своей семье, а я выбираю его в республике. Не то чтобы у меня не было родственников или друзей, чья помощь была мне полезна в войне. Но не честолюбие и не личная выгода возвели меня на престол; и в доказательство чистоты и прямоты моих намерений я предпочитаю тебя не только своим близким, но даже твоим. У тебя есть брат, который даже старше тебя. Он был бы достоин того положения, которое я тебе предлагаю, если бы ты не был достойнее его. Ты достиг возраста, когда утихают страсти, обычные для юности. Твоя жизнь была такова, что в ней не найдётся ничего, требующего оправдания. До сих пор ты знал лишь невзгоды. Благополучие испытывает сердце куда тоньше, ибо против несчастья мы напрягаем все силы, тогда как соблазны удачи развращают нас. Ты, конечно, сохранишь верность своим принципам, прямоту, дружбу – величайшие блага жизни; но другие своей угодливостью будут стараться ослабить в тебе эти добродетели. Лесть и льстивые речи будут осаждать тебя; личная выгода, этот смертельный враг всякой истинной привязанности, превратит всех, кто тебя окружает, в обманщиков. Сейчас я говорю с тобой откровенно и просто; но придворные в общении с нами видят не нас, а наше положение. Давать князьям добрые советы – тяжкий и часто опасный труд, тогда как лесть не требует никаких душевных усилий.

Если бы огромное тело империи могло держаться в равновесии без управляющей руки, я был бы достаточно благороден, чтобы удостоиться чести восстановить республику. Но уже давно доказана необходимость единовластия. Я не могу сделать римскому народу лучшего дара, чем достойный преемник; и ты исполнишь свой долг перед ним, если будешь править как добрый князь. При Тиберии и последующих императорах мы были как бы наследственным владением одной семьи. Выбор даст нам подобие свободы. И поскольку дом Юлиев и Клавдиев пресёкся, усыновление – способ найти самого достойного. Ибо рождение от принцепса – дело случая и не оставляет места свободному суждению. Напротив, ничто не мешает усыновлению, и, если желают сделать хороший выбор, нужно лишь прислушаться к голосу народа.

Вспомни судьбу Нерона. Этот гордый длинным рядом Цезарей среди своих предков, как был он низвергнут? Не Виникс с его безоружной провинцией и не я с одним легионом разрушили его могущество. Его разврат, его чудовищная жестокость заставили человечество сбросить его ненавистное иго и впервые в истории осудить императора. И мы не должны обольщаться полной безопасностью. Хотя мы возведены на вершину власти войной и выбором, хотя мы правим по самым добродетельным принципам, зависть не оставит нас в покое. Но пусть тебя не пугает, если среди всеобщего смятения ты увидишь, что два легиона ещё не успокоились. Я тоже принял бразды правления в неспокойное время; и как только станет известно об усыновлении, которое обеспечит мне преемника, все забудут мою старость – единственный упрёк, который сейчас считают возможным мне делать. Нерона будут всегда оплакивать порочные; наша задача – сделать так, чтобы даже хорошие люди не жалели о нём.