Жак Казот – Кошачья лапка (страница 2)

Беда была немалая: трудно даже поверить, каким почётом пользовался Ворчун при дворе. Королева любила

только его и лишь с ним советовалась. Она повсюду брала его с собой и беспрестанно предлагала придворным поклоняться ему. Все его ласкали, все старались заслужить его благосклонность. Счастлив был тот, кому он протягивал бархатную лапку!

Крики Ворчуна привели Филигранну в необычайное исступление. Она высказала Амадилю всё, что подсказал гнев; оправдания принца лишь сильнее её раздражили. Она запретила ему впредь показываться ей на глаза и поспешила запереться у себя на восемь дней.

Амадиль был далеко не самым огорчённым свидетелем этой прискорбной истории. Тайное предчувствие наполняло его радостью. Он перехватил несколько взглядов Амандины, обещавших не слишком суровое обращение. Он держал прелестную принцессу в объятиях, и она не рассердилась. Наконец, когда королева осыпала его бранью, Амандина, казалось, сочувствовала его затруднению.

Зато злосчастный Дусине был в отчаянии. Едва оставшись на свободе, он закричал громче Ворчуна. Да кто бы на его месте не закричал? Ода должна была принести ему придворную пенсию; прочли только половину, а вся соль как раз была в конце.

Глава II

Между тем Филигранна печалилась всерьёз. Её дорогой Ворчун был ранен. Привыкший к ласкам, после своего несчастья он одичал: отвергал заботы королевы, норовил вцепиться когтями в глаза приставленным к нему дамам и целыми днями ворчал под мебелью в своих покоях.

Его аппетит пытались возбудить всем, что способно прельстить породистого кота-лакомку. Из городских мышеловок велели выбрать самых упитанных мышей; сама королева пожертвовала канарейкой, которая делила с ним её привязанность. Но он пожирал всё с рычанием и принимался ужасно мяукать, едва кто-нибудь хотел взять его на руки.

Тут тревога королевы стала нестерпимой. Она созвала всех столичных врачей, надеясь, что они сумеют помочь; и всё учёное сословие, торжественно собравшись, отправилось во дворец.

Филигранна начала беседу рассказом о несчастье. Она то и дело прерывалась: что-то здесь отвлекало её внимание. Об этом необходимо рассказать подробнее.

На что только не отваживается любовь! Разве видит она опасность, когда может надеяться на самое ничтожное удовольствие? Амадиль, изгнанный от двора, страдал не столько от несправедливой суровости королевы, сколько от разлуки с Амандиной. Он горел желанием увидеть принцессу вновь, и препятствия лишь разжигали это желание. Он составлял двадцать планов, и все они рушились. Наконец, узнав, что королева созвала врачей своего государства, он решил переодеться одним из них и проникнуть во дворец под чужой личиной: собрание было многочисленно, и он рассчитывал, что попытка сойдёт ему с рук.

Ради собственной безопасности ему требовалось замаскироваться как можно лучше. Филигранна была столь же сурова, сколь своенравна. Поэтому он постарался на славу и переоделся так искусно, что узнать его могла лишь любовь или жажда мести.

Плащ, в котором он словно утонул, совершенно скрывал его фигуру. Огромный парик утаивал две трети лица; но нос, к несчастью, слишком выдавался вперёд — и этого было довольно, чтобы его выдать.

Этот нос приковывал взгляды принцессы и королевы по разным причинам. Амандина испытывала к нему тайный интерес, причины которого не понимала. Более проницательная Филигранна, несмотря на странный наряд, всё время различала черты принца.

Когда она достаточно убедилась в своих догадках, её глаза вспыхнули гневом. Она вообразила, будто он явился строить козни Ворчуну: всё на свете она соотносила с собственными мыслями.

— Амадиль! — вскричала она. — Какой бес привёл вас сюда вопреки моему приказу? Я догадываюсь о ваших замыслах. Вы ненавидите моего кота за то, что я его люблю; вы в отчаянии оттого, что не сумели его убить, и явились завершить преступление, прикрывшись лживым нарядом, чтобы избежать наказания!

Она, без сомнения, продолжала бы, но остановилась, любуясь собой. Даже досада не помешала ей остаться довольной этой речью: её напыщенность королева принимала за величие.

Принц воспользовался передышкой и ускользнул. Отступление его было столь же благоразумным, сколь поспешным: промедли он ещё, королева, пожалуй, перешла бы к крайностям. Вспышка её гнева начиналась в рамках приличия, но разгоралась мало-помалу и даже без возражений достигала предела.

Едва он вышел, поднялся невероятный шум. Лейб-медик попробовал напомнить королеве о хрупкости её сложения и о том, как гнев расстраивает телесные волокна; но ни один совет не был вознаграждён хуже. Она обратила ярость на него:

— Ступай, старый негодяй! Прочь с глаз моих, ты и вся твоя шайка! Мне следовало бы очистить государство от таких, как вы. Вы укрывали жесточайшего врага моего кота, который хотел его умертвить! Ах, да он ведь не единственный палач среди вас!

Быть может, в этих словах была доля правды. Врачи её страны стоили наших. Как бы то ни было, все они покинули дворец с трауром на лицах и печалью в сердцах.

Пока королева предавалась гневу и замышляла месть, к которой толкал её нрав, Амандина тоже не знала покоя. Она не заблуждалась насчёт поступка принца. Он не способен на жестокость к несчастному коту; зато способен любить. Даже его глаза с некоторых пор говорили об этом вполне понятно. Самое удивительное для неё заключалось в том, что она слушала их с удовольствием.

Она призвала на помощь всю свою гордость, чтобы защититься от новых чувств, которые её волновали; но это слабая опора, когда собственное влечение нам изменяет. Она размышляла о том, о чём размышлять не хотела. Лишь сильная любовь могла побудить Амадиля на столь рискованный шаг. Достоинства принца, сложенные с такой любовью, давали немалую сумму; сердце принцессы вполне это оценивало. Она думала об этом — будто всего один раз; и, даже стараясь больше не думать, думала беспрестанно. К тревоге, которую внушали ей смятение собственного сердца и бессилие с ним справиться, присоединялись новые страхи. Она постоянно боялась, что королева, чей буйный нрав был ей известен, совершит какую-нибудь жестокость над Амадилем. Воображение рисовало ей двадцать кровавых картин. Напрасно она пыталась прогнать их: подобно мрачным призракам, пугающим нас во сне, они возвращались целыми толпами, чем усерднее она от них уклонялась. Такие тревоги, разумеется, не могли происходить из обыкновенного сострадания. Всё в них носило признаки вполне зрелой любви; и принцесса немало удивлялась тому, как далеко зашла за столь короткое время.

Будь её мнение о любви благосклоннее, она, пожалуй, отдалась бы ей с меньшими раздумьями. Но предубеждение против любви было ужасно, и та заслужила его своим дурным поведением: её история состояла из измен, низостей и распутства. Едва можно было найти в ней несколько изящных эпизодов — да и те были взяты из романов, — прелести которых любовь старательно выставляла напоказ, когда хотела кого-нибудь обольстить.

Амандина, одолеваемая собственными мыслями, решила перед тем, как сдаться, ещё раз столкнуть свой рассудок со своим влечением. Она почти не сомневалась,

что победит последнее: в самом деле, что мог сказать рассудок против Амадиля? Поднять на смех его нос? Для этого следовало быть уж очень придирчивой. Впрочем, если рассудок и действует в таких случаях, то всегда вполсилы: вслух его просят говорить, а шёпотом умоляют молчать.

Глава III

Любимый мужчина редко не замечает расположения к себе; если он и ошибается, то обыкновенно лишь в его степени. Дело не в особой проницательности любви — ей помогает тщеславие. Амадиль не считал себя настолько счастливым, насколько был на самом деле, но догадывался, что ненависти к нему не питают.

Всё, что делала принцесса, вновь возникало в его мыслях; он взвешивал каждое обстоятельство, стараясь извлечь из него благоприятное предположение. Самый мимолётный её взгляд, малейшее движение — всё казалось ему знаменательным. Всё словно обещало исполнение его желаний. Он беспрестанно перебирал в памяти миллион пустячков, которые не трогают обыкновенных людей, но составляют счастье тонко чувствующего влюблённого в начале его пути.

Среди этих радостных открытий недовольство королевы ничуть бы его не огорчало, если бы он мог видеть Амандину. Но требовалось уехать от двора: таково было неизбежное следствие опалы. Значит, надо было лишиться общества принцессы как раз тогда, когда он охотнее расстался бы с жизнью.

Если бы изгнание продлилось лишь несколько дней, он, быть может, успокоился бы. Но кто мог поручиться, что королевская прихоть окажется недолговечной? Иные её прихоти длились весьма долго.

С такими мыслями принц вернулся в свой дворец. Они теснились вокруг него и тогда, когда он отправился к границе на одной из своих лошадей — далеко не лучшей, как мы увидим впоследствии.

Поначалу он ехал быстро, затем всё медленнее; наконец бросил поводья, чтобы целиком отдаться мечтам.

Он пересчитывал все мгновения, когда видел принцессу: как мало их было! Тут же он пытался вычислить, сколько времени проведёт без неё; но часы казались годами, дням не было конца, и вскоре, обескураженный трудностью подсчёта, он переходил к другим замыслам.