Зейнеп Сахра – Печенье для любимой (страница 10)
– Наверное, от своих родителей. – Она замолчала. – Разве в Турции не говорят по-турецки?
Мне нужно было уточнить:
– То есть твои мама и папа – турки?
Роза снова пожала плечами:
– Только мама.
Мысль о том, что ее отец умер, заставила меня замолчать. Я знал, как тяжело говорить о потере. Неважно, ребенок ты или взрослый, – горе одинаково больно. Так что я решил сменить тему на менее тяжелую:
– Как давно ты болеешь?
Она надула губы:
– Не знаю. Я не помню, чтобы была здоровой.
– А сколько тебе вообще лет?
–
– Выглядишь младше.
– Я недоношенная, развиваюсь медленно, – ответила она с почти взрослой обидой в голосе.
Я еле сдержал улыбку. В общем смысле она была права: ее тело отставало в развитии, но характер явно опережал возраст. Наверное, из-за сердца.
– Хочешь, чтобы я заказал тебе что-нибудь поесть? Или, может, тебе нужно принять лекарство?
– Грасиас[36]. – Роза взглянула на розовые цифровые часы на руке. – До лекарств еще два часа. – В ее взгляде снова появилось что-то слишком взрослое. – И я не принимаю еду от тех, кому не доверяю.
Она взяла салфетку со стола, разложила ее перед собой, затем открыла сумку и достала прозрачный пакетик с изначально круглыми, но теперь напрочь переломанными печеньями. Открыла зип-лок, вытащила одно и снова закрыла. Видно, это был привычный ритуал. Пока она ела, я не выдержал:
– Уверена, что не хочешь что-нибудь попить?
Роза бросила взгляд на ворчуна у бара, потом стрельнула в меня взглядом своих синих глаз и высокомерно покачала головой:
–
Видимо, бармен тоже не прошел ее «тест на доверие». Меня задело то, что меня ставят с ним на одну доску, и я пожал плечами:
–
Нельзя потакать капризам маленькой девочки. Даже если она очень милая.
Роза откусила всего пару раз, потом резко отряхнула ладонь о ладонь. Я оцепенел. Ее двойник мигом всплыл в моей памяти. Я сжал челюсти, закрыл глаза и опустил голову. Приступы раньше не приходили так часто. Я справлюсь.
Пока я тряс головой, дверь заведения открылась.
Яркий дневной свет ворвался внутрь, а колокольчик над дверью звонко тренькнул. В бар вошел невысокий щуплый мужчина. Он сразу направился к бармену, и тот что-то недовольно буркнул. Незнакомец резко обернулся, его взгляд упал на Розу, жующую печенье. Он замер, потом заметил меня и удивленно приподнял брови. Видимо, ожидал увидеть кого-то другого.
Роза заметила его, шустро – вполне в духе детей – соскочила со стула и бросилась к нему.
– Ола, Мигель! – пропела она.
– Ола, Розалита!
Пришедший подхватил ее, но в его улыбке сквозила тревога. Он был одет в простые джинсы и белую рубашку с коротким рукавом. Видимо, бежал сюда под мадридской жарой – лоб и подмышки у него вспотели.
–
Девочка слезла с его рук и, снова напустив на себя взрослый вид, перевела взгляд на меня. Мигель, сев напротив, тоже изучающе осмотрел меня, потом спросил:
–
Я провел рукой по затылку:
–
Как только я это сказал, бармен что-то громко проворчал по-испански. Я не успел расшифровать, что именно, но Роза наклонилась ко мне и прошептала:
– Он только что сказал Мигелю: «Ты взбаламутил всех турков в городе, этак тебе самому скоро обрезание сделают!»
Я еле сдержал смех. Видимо, бармен не рассчитывал, что я пойму. Я заправил прядь рыжих волос Розы за ухо и прошептал:
– Спасибо, мой дорогой гид, но перевод мне пока не нужен.
Она, кажется, хотела пожать плечами, но передумала и шепнула:
– А мне нужен. Что такое «обрезание», Ромео?
Такого я не ожидал. Отстранился и посмотрел на нее:
– Это не касается девочек, Роза.
–
Она смотрела на меня вызывающе, и я понимал, что в чем-то она права. Но не в этом. Но тут вмешался Мигель, по-турецки спросив:
– Откуда ты знаешь Ясмин?
Я удивился. Роза гордо выпрямилась.
– В моей семье – хорошие учителя турецкого, – сказала она, с удовольствием усаживаясь на стул.
Ее грамматика и произношение хромали, но говорила девочка вполне понятно. Пока Роза доедала печенье, Мигель ждал ответа. Что-то в его взгляде побудило меня довериться этому человеку, и я вкратце рассказал, что произошло у церкви. Он слушал молча, потом кивнул, встал и направился к бару. Вернулся с двумя стаканами и большой кружкой молока.
Один стакан он поставил передо мной. Кружку – рядом с салфеткой Розы. Девочка улыбнулась во весь рот и поблагодарила его, а затем залпом выпила молоко. Вытерла «усы» салфеткой и встала из-за стола. Я тем временем сделал первый глоток. Мигель следил за Розой, которая поправляла солонки на других столах.
– Девочка тебя любит.
Мигель повернулся ко мне, а я продолжил:
– И ты хорошо с ней ладишь. Признай, с ней не так-то просто найти общий язык.
Мигель улыбнулся. Я был готов поспорить, что он согласен. Он сделал большой глоток из своего стакана и, глядя на Розу, которая с маниакальной аккуратностью выравнивала солонки, сказал:
– Ее отец…
Мигель прикоснулся указательным пальцем к виску:
–
Потом тот же палец нацелился на меня, указывая прямо на сердце.
– …
Я опустил голову, глядя на место, куда он указал. Мою татуировку будто защипало, как свежую.
Любить воспоминания тяжело… но это делает тебя сильнее.
Я подавил желание прикоснуться к тату и повернулся к Мигелю:
– Ты мне нравишься, амиго.
На его лице снова появилась смущенная улыбка:
– Видимо, я вообще нравлюсь туркам.