Зейнеп Сахра – Круассан с любовью (страница 6)

Уважаемая Счастливая бабочка, или как вас там зовут,

я рада, что вам понравился мой текст, и горжусь тем, что вы сочли его достойным премии. Однако должна сказать, что ваш способ выразить восхищение показался мне по-настоящему странным. Видимо, наши взгляды сильно различаются. Я хочу, чтобы бабочка любила издалека, а вы хотите, чтобы она летела к свету. И, похоже, предполагаете, что свет тоже ее любит. А что, если свет даже не замечает ее?

Если любить даже на расстоянии – уже так больно, зачем ей подлетать ближе и сгорать?

Кроме того, один из величайших мастеров, знающих любовь, сказал: «Любовь, которая не достигает слияния, – самая прекрасная. Она не хочет быть обузой для возлюбленного. Она не ждет ни ответного чувства, ни добра, ни похвалы от любимого. Она хочет давать, не получая, и терять, не приобретая».

Вот как я думаю. Я не хочу, чтобы бабочка, преодолев столько трудностей, чтобы обрести крылья, сожгла их, устремившись к огню!

«О любви спрашивайте не у соловья, что непрестанно поет. Спросите у мотыльков, что молча отдают свои жизни…»

Еще раз спасибо.

Убирая письмо в конверт, я на мгновение заколебалась. Я не была уверена, что поступаю правильно, но, как ни странно, испытывала облегчение, Думаю, приятно было почувствовать, что ты наконец-то разделила с кем-то свои тайные переживания. Заклеив конверт, я подумала: получу ли я ответ?

После чего мне в голову пришел другой вопрос: а хочу ли я, чтобы она снова написала?

4. Черное и розовое

Я проснулась рано утром – даже слишком рано. Сказала маме, что иду за хлебом, и вышла из дома, когда день только начинался. Мне нравилось слушать, как моя обувь отстукивает шаги по тихим улочкам. Спустившись на площадь, я ускорила шаг, направляясь к почте. Отчего-то мне казалось, что я делаю что-то неправильное, так что я инстинктивно спешила, чтобы не попасться.

Мне повезло – я смогла отправить письмо из Чыкмаза, не привлекая ничьего внимания. Потому что – уж не знаю, как у них это получалось, – у самых заядлых сплетников района имелась способность возникать как из-под земли в самых неожиданных местах. Если где-то происходило что-то секретное, на следующий день об этом уже говорил весь квартал.

На площади, которая начинала заполняться людьми, я перездоровалась со знакомыми – а их было немало – и наконец зашла в пекарню. Легкие наполнились ароматом свежего хлеба и ванили. Хозяин пекарни улыбнулся, увидев меня: если кто-то, кроме Ахмета, и представлял размеры моей любви к круассанам, то, без сомнения, это был пекарь Хюсейн-аби. В ответ на его улыбку я тепло поздоровалась:

– Доброе утро!

– Доброе утро, Сахраджиым [9], добро пожаловать! Что стряслось, что ты сегодня так рано?

– Просто так получилось, – ответила я.

И тут же разозлилась на себя за то, что без причины спрятала глаза, уставившись на бублики-симиты. Черт, я действительно плоха в тайных интригах. Хозяин тем временем уже принялся упаковывать хлеб в пакеты, даже не дожидаясь, пока я скажу, сколько мне нужно.

– Результаты экзаменов уже объявили? – спросил он, не отрываясь от дела.

– Еще нет, Хюсейн-аби, но сегодня-завтра должны.

– Ну, давай, мы на тебя надеемся. Не можем дождаться, чтобы похвастать перед соседями из нижнего квартала.

Я невольно рассмеялась. Чыкмаз был маленьким, так что одной из немногих вещей, которые нам приходилось делить с другими районами, была школа. И с тех пор, как я туда пошла, я каждый год получала награды, что очень нравилось жителям района и за что меня начали называть «умница Чыкмаза». Мне всю жизнь было смешно видеть, как взрослые мужчины соперничают с другими районами, точно малые дети, но это было и мило.

Я улыбнулась, потянулась за пакетом с покупками и взяла его как раз в тот момент, когда кто-то вошел в пекарню. Я повернула голову на звук… И снова все ароматы вокруг исчезли. Ваниль, какао, корица… Ничто не могло сравниться с его запахом.

Ахмет улыбнулся и поздоровался с нами, а я лишь крепче сжала пакет в руках. Вчера вечером он оставил у моей двери круассан. И вот сейчас я смотрю на Ахмета и сердце мое бьется все быстрее. Надо было поблагодарить. Но меня охватило страшное смущение.

– Хюсейн-аби, папа просил у тебя сегодня трабзонского хлеба [10], – сказал он приятному толстячку-пекарю, и тот взволнованно огляделся:

– Ах да, точно, просил. Совсем вылетело из головы! Ахмет, сынок, подожди немного, я сейчас принесу, – выпалил он и поспешно ушел в заднюю часть пекарни.

Я глубоко вздохнула и повернулась к Ахмету:

– Спасибо за круассан, Ахмет-аби.

И снова мой голос похож на писк котенка! Ахмет улыбнулся – улыбкой теплой, как только что испеченный хлеб.

– На здоровье. Прошу прощения за то, что пренебрегал этой священной обязанностью. – Он подмигнул.

Если стоишь в пекарне в июне месяце, а мужчина, в которого ты влюблена, говорит с тобой, глядя прямо в глаза, и, как будто этого мало, улыбается так, что сводит тебя с ума, нетрудно почувствовать, как температура подскакивает и тебя бросает в жар.

Я непроизвольно подняла руку, чтобы вытереть лоб. Я чувствовала, что он покрывается каплями пота. Одна простая фраза Ахмета – и я уже словно в бане. Зато теперь я еще лучше понимала, насколько глупо было бы слушать ту дуру, Счастливую бабочку, которая советовала мне открыться ему. Безмозглое насекомое.

Я напрягла все мышцы лица, чтобы улыбнуться, и уже собиралась было сказать еще пару слов, когда в пекарню вошел кто-то еще. Мы оба повернулись к двери, и моя улыбка слиняла. Это была «красавица Чыкмаза» – Ясмин.

Она мило улыбалась и здоровалась с посетителями своим сладким голоском, а я против воли разглядывала ее. Как ей удается быть такой красивой и ухоженной с утра пораньше? На ней были отлично сидящие джинсы и тонкая розовая блузка, волосы уложены, как только что из салона, и – можно подумать, ей это требуется! – она даже слегка подкрасилась. А я? Черные треники с белыми полосками по бокам, черная майка на бретелях и простая черная худи на случай, если с утра будет прохладно. И это я еще молчу про наскоро собранные в пучок нечесаные космы.

Повернув голову к Ахмету, я даже не смогла разозлиться на него за то, что он уставился на Ясмин. Черт, да еще бы нет! Будь у меня выбор, я бы тоже предпочла не неряху в трауре, а модель. Мы с Ясмин были полными противоположностями. Если я – черное, то она – белое; хотя в данном случае – скорее, розовое, радужное, полный спектр цветов. А от меня можно ждать в самом лучшем случае серого.

– Доброе утро, Ахмет. Как дела? – спросила Ясмин.

Ее голос полнился радостью, как у ребенка, который нашел конфету. Уже одно то, что она могла обращаться к Ахмету по имени, заслуживало зависти!

– Все хорошо, Ясмин, спасибо.

Если стоишь в пекарне в июне, и из уст мужчины, в которого ты влюблена, звучит имя девушки, которая выглядит словно с обложки журнала, легко почувствовать, как тебя окатывает холодом Северного полюса!

Дальнейшему их разговору помешал Хюсейн-аби, подошедший с огромным караваем трабзонского хлеба. Воспользовавшись тем, что внимание переключилось на него, я поспешила выйти из пекарни, пока не схлопотала гипотермию.

Сперва я шагала торопливо, но, решив, что ушла достаточно далеко, замедлилась. Но через несколько секунд, услышав эхо чужих шагов, преследующих мои, обернулась. Ахмет бежал ко мне с хлебом, похожим на колесо. Запыхавшийся, он притормозил рядом со мной:

– В детстве ты тоже быстро ходила. Приходилось поднажать, чтобы догнать тебя.

Я улыбнулась, хоть и вяло. Меня уже утомили эти скачки собственного настроения в зависимости от того, что он скажет или не скажет. Молча я глядела на Ахмета, гадая, зачем он меня догнал, и он, удерживая одной рукой огромный каравай, другой протянул мне маленький пакетик.

– Не хочу снова быть обруганным за то, что не выполнил свой долг, – сказал он.

Я робко взяла пакет. Пряча смущение, принялась закладывать прядь волос за ухо.

– Ты был не обязан, Ахмет-аби, Эрва вчера пошутила. – Мой голос звучал не громче шепота.

Он улыбнулся:

– Я это сделал не потому, что чувствовал себя обязанным. Мне нравится наблюдать за выражением твоего лица, когда ты открываешь пакет.

Всего одно предложение – и я опять переношусь из Арктики в Сахару… Но я не успела насладиться счастьем: голос позади нас поднял в раскаленной пустыне песчаную бурю.

– Ахмет…

Снова Ясмин и ее сладенький, как сахарная пудра, тон!

Блондинка уже шагала к нам с хлебным пакетом в руке. Она приближалась неторопливо, давая мне время осознать, что сама я даже через миллион лет не смогу вышагивать так грациозно. Светлые волосы под лучами восходящего солнца казались золотыми. А мои черные, крепко стянутые на макушке, – пыльными. Ладно, я выше ее и такая же стройная, но почему-то ей удается выпячивать свою женственность, даже когда она просто идет по улице. Я-то шаркаю ногами в своих белых кроссовках, как детсадовец.

Подойдя, Ясмин стала лицом к Ахмету, как бы стараясь исключить меня из разговора. Как девчонка, которая хочет отомстить за все те случаи, когда ее не брали в игру. Естественно, я мигом почувствовала себя лишней.

– Ты так быстро вышел из пекарни, что я не успела спросить. Твоя мама вчера вечером сказала, что ты хотел поговорить со мной. У тебя есть время? Можем пообщаться сейчас.