Зейнеб Баирова – Тамга. Фантастический роман (страница 2)
К исходу XXI века стерлись любые различия, даже языки хотя и не превратились в некое единое наречие, но совершенно утратили прежнее влияние. В реальности люди почти не встречались друг с другом и, следовательно – не разговаривали, а в Метавселенной нейросети обеспечивали мгновенный перевод, так что не имело ни малейшего значения, на каком языке разговаривали пользователи. Да и то лишь поначалу. Со временем все былое языковое разнообразие свелось всего к паре десятков наречий – несколько европейских, африканских и восточных, включая и славянские. Так как образованием давно занимались нейросети, они и обучали этим языкам детей, независимо от этнической принадлежности последних.
Так что к началу XXII столетия нейросетям практически удалось добиться единообразия человечества в реальном мире, взамен предоставив беспредельную, увлекательную и бесконечно разнообразную Метавселенную. Девяносто девять процентов людей на Земле продали право своего первородства за чечевичную похлебку. Значит ли это, что в человеческих душах не осталось гордости и воли к сопротивлению? Нет. Тягу к свободе вытоптать до конца невозможно. В этом имели возможность убедиться многие тираны прошлого. Вот только нейросети оказались куда худшими угнетателями, чем их предшественники. Они не применяли пыток, цепей и каменных мешков, а, наоборот, холили и лелеяли род людской, почти превратив его в однородную, нерассуждающую массу.
Почти. Один процент составляли маргиналы. Они жили на гарантированном минимуме жизнеобеспечения, как и подавляющее большинство, но в то же время избегали нейрокапсул. Отказ от красочной, полной увлекательных приключений жизни в Метавселенной рассматривался нейросетями как болезнь, но они никого не принуждали к погружению в виртуальность, ибо сопротивляющийся мозг не мог принять эти искусственно созданные сновидения за подлинную жизнь, а следовательно, человек просто лежал в пластиковом «гробу», испытывая душевные, а то и физические страдания. Получая свою порцию пищи, поддерживающую терапию, которую осуществляли микроскопические нейроботы, попадающие в организм вместе с питанием, маргиналы могли жить долго, но существование их было унылым.
Человеческий мозг устроен таким образом, что его обладатель не может изо дня в день созерцать серые стены своего убогого жилища, довольствуясь лишь научно вычисленным количеством калорий и удовлетворением иных физиологических нужд. Одним из древнейших инстинктов является потребность в свежих впечатлениях, тяга к расширению кругозора. Не удивительно, что большинство маргиналов оказались склонны к бродяжничеству. Для борьбы с этим нейросети блокировали внутренние транспортные системы мегагорода. Обычным людям, путешествующим лишь в Метавселенной, незачем было скитаться по бесконечным этажам-ярусам Нейро-сити, а маргиналы отныне были лишены этого права. Нарушение запрета приравнивалось к преступлению, и по следу нарушителя немедленно отправлялись отряды нейробов.
Рано или поздно маргиналы не выдерживали такого заточения и по собственной воле ложились в нейрокапсулу, а таковые имелись в каждой жилой ячейке, и погружались в виртуальный океан Метавселенной. А те, кто сопротивлялся до конца, – сходили с ума, и тогда к ним в ячейку вламывались санитарные нейробы и опускали умалишенного в нейрокапсулу, переключая ее на исцеляющий режим. Так что в конечном итоге и безумцы начинали жить в виртуальности, но в этом случае нейросети уже не считались с их желаниями, используя специальные психокоррекционные программы. С каждым годом количество маргиналов убывало. Изучая генотип этой породы людей, нейросети вносили изменения в него еще до их рождения. И через несколько поколений даже этих тихих бунтарей против системы не должно было остаться.
А что же дальше? Нейросети в решении своей главной задачи, которую они видели в превращении всех людей на Земле в беззаботных и счастливых особей, были неутомимы в своих поисках. Они не знали сна и покоя, неустанно совершенствуя Метавселенную, заботясь о том, чтобы организмы подопечных получали требуемое количество пищи и вовремя избавлялись от отходов жизнедеятельности, о чем на заре эры компьютерных игр мечтали многие геймеры. Пока что роды проходили вне виртуального мира, но нейросети работали над тем, чтобы и зачатие, и вынашивание плода, и само разрешение от бремени превратились для женских особей в увлекательное приключение, не связанное с болью и физиологическим недомоганием.
Работали нейросети и над тем, чтобы люди оставались обитателями Метавселенной буквально – от рождения и до смерти, практически не соприкасаясь с унылой действительностью мира реального. В идеале человечество должно было стать единой биомассой, миллиардами мозговых ячеек, без тел и лишних физиологических отправлений, но до этого было далеко. Неужели же человеку навсегда суждено стать лишь живым придатком машинного разума? И больше никогда он не сможет самостоятельно определять собственную судьбу? Разве ради этого тысячи лет люди боролись за независимость, свергая тиранов, защищая право быть самим собой, верить в своего Бога, говорить на родном языке, соблюдать обычаи предков? Ответить на этот вопрос предстояло одному из маргиналов, живущему где-то в электронных недрах Нейро-сити…
Глава вторая
Утром Шон просыпался от звуков, которые проникали в его сознание каждую ночь. Правда, утро, ночь, день, вечер были для него всего лишь словами, за которыми не скрывались чувственно воспринимаемые образы. Двенадцать часов условных суток потолочные панели испускали молочно-белое свечение, а на тринадцатом начинали медленно тускнеть, пока не гасли совсем. Это означало, что пора ложиться на узкий пластиковый лежак, покрытый тонким поролоновым матрасом, и закрывать глаза.
Спишь ли ты при этом или просто лежишь, вглядываясь в пустоту, значения не имело. Шон делал это по привычке. В Инкубаторе, где он рос, все воспитанники обязаны были ложиться, как только прозвучит сигнал отбоя. Став взрослым, Шон мог бы и не следовать этой привычке, но не находилось причин изменять ей. Сны питаются дневными впечатлениями, а какие впечатления могут быть у человека, который сидит в четырех стенах день-деньской?
Серые, безликие стеновые панели, молочный свет. Трижды в день раздается звонок, означающий, что можно открывать приемную камеру центрального продуктопровода – завтрак, обед, ужин. Дважды включается подача воды в душевой кабине. Лишь смывное устройство унитаза работает без перерыва. Использованную посуду и столовые приборы мыть не нужно. Когда в них отпадает надобность, открываешь лючок утилизатора и сбрасываешь тарелки и приборы, сделанные из прежде уже использованных, а теперь переработанных стаканов, ложек и остатков пищи.
В Инкубаторе воспитанникам рассказывали об устройстве Нейро-сити. Дети одного пола сидели в креслицах, расположенных амфитеатром, и смотрели на экран, где кривлялся мультяшный клоун, устраивая для малышни виртуальную экскурсию по городу, которого они никогда не увидят воочию. Раскрашенная кукла упирала главным образом на то, насколько все продумано в их замечательном городе: полностью автоматизированные фабрики производят пищу и одежду, энергостанции снабжают электричеством, а гидроузлы – водой.
Рассказывал клоун и о том, что у жителей Нейро-сити нет никаких забот. По достижении пятнадцати лет они получают право самостоятельного пользования нейрокапсулами. В самом Инкубаторе их саркофаги не применялись. До шести лет воспитанники обучались восприятию Метавселенной с помощью VR-очков и простеньких контроллеров, с шести до двенадцати уже можно было пользоваться полноценным костюмом со шлемом, позволяющим полностью погрузиться в виртуальный мир.
Наконец, с двенадцати до пятнадцати лет воспитанники тренировались вести самостоятельную жизнь в Метавселенной, тогда как до этого возраста их контролировали специальные обучающие нейросети. Граждане мегагорода не знали своих матерей и отцов, родителей им заменял Инкубатор. Мальчики и девочки воспитывались отдельно, во избежание эксцессов, обычных при достижении полового созревания. Впрочем, эксцессы были возможны и в однополых группах, но контроль гормонального развития, проводимый бдительными нейросетями, быстро купировал конфликты.
Когда Шону исполнилось пятнадцать, он, как и его сверстники, был переведен из общих помещений Инкубатора в индивидуальную жилую ячейку. Никаких торжеств по этому поводу не устраивалось. Даже самого перемещения Шон не помнил. Он просто заснул на своем матрасе в общей спальне, а проснулся в выделенной ему ячейке, большую часть которой занимал саркофаг нейрокапсулы, приветливо подмигивающей голубыми огоньками на панели внешнего контроля. Оставшееся место было отдано лежаку, прикрепленному к стене небольшому столу и вращающемуся табурету перед ним. Справа от стола располагалась приемная камера продуктопровода, а под ним – лючок утилизатора. Слева – санитарный блок, включающий душевую и туалетную кабинки. Окон не было, ведь со всех сторон ячейку Шона окружали другие жилые ячейки. Но вот дверь присутствовала, и в первый же день самостоятельной жизни парень попытался ее открыть. Тщетно. Она оказалась намертво заблокированной.