Зеркальный Вихрь – Харуто. Том 1. Книга 2 (страница 1)
Зеркальный Вихрь
Харуто. Том 1. Книга 2
Часть 1: Тишина после бури
Руины храма магов остались позади, как сон, который не хочется вспоминать, но невозможно забыть. Герои шли молча, их шаги не отдавались эхом – земля впитывала звук, будто боялась нарушить хрупкое равновесие, рождённое в стенах древнего святилища.
Ветер, ещё недавно рвавший листья с деревьев и поднимавший пепел в воздух, теперь стих. Птицы вернулись – сначала одна, потом десяток, – и их пение казалось чужим, почти насмешливым. Как будто природа праздновала окончание бури, не зная, что буря только началась внутри.
Харуто шёл последним. Его пальцы время от времени касались рукояти Когарэби, но меч молчал – не пульсировал, не дрожал, не шептал. Он будто ждал. Не следующего врага. А следующего выбора.
– Мы не должны были его отпускать, – наконец нарушила тишину Аяме, не оборачиваясь. Её голос был тихим, почти потерянным среди шелеста трав.
– Он не просил нас остановить его, – ответил Такэру. – Он просил нас увидеть.
Миюки шла впереди, её пальцы перебирали травы в мешке, но даже они не светились, как обычно. Цветы, что обычно пели в её руках, теперь молчали – будто тоже сомневались.
Рин не говорила ничего. Она просто шла, закрыв глаза, как будто видела больше с закрытыми веками, чем с открытыми. Иногда её губы шевелились – не в заклинании, а в вопросе, который она задавала себе снова и снова.
В лагере их ждал костёр. Небольшой, но уютный. Пламя трепетало, отбрасывая тени, которые больше не казались враждебными. Сэнсэй Такэда сидел у огня, перевязав рану на руке. Он не спал. Ждал.
– Вы вернулись, – сказал он, не вставая.
– Мы вернулись, – ответил Харуто.
Никто не стал рассказывать, что произошло после боя. Не было нужды. Все знали: они выбрали друг друга, и этого было достаточно.
Но за этим молчанием скрывалось не облегчение – колебание. Харуто чувствовал это в груди, как тупую боль под рёбрами. Куроширо не напал. Не потребовал. Он предложил. И в этом предложении не было зла – была правда, которую никто не хотел признавать.
Границы между «приказом» и «долгом», между «верностью» и «совестью», между «системой» и «человеком» начали рушиться, как стены храма под тяжестью времени. И Харуто впервые понял: быть героем – не значит следовать правилам. Это значит выбирать, даже когда выбор разрывает тебя на части.
Костёр потрескивал. Ночь опускалась медленно, как плащ на плечи уставшего воина.
И в этой тишине, полной невысказанных слов и невидимых слёз, каждый из них думал об одном и том же:
«А что, если он был прав?»
Рассвет пришёл не с пением птиц и не с первым золотым лучом, пронзившим туман, а с тишиной, плотной, как пепел. Герои шли молча, шагая по тропе, что вела всё глубже в лес – не в тот, что рос у границ деревни, а в древний, почти забытый, где деревья стояли так близко друг к другу, что их кроны сливались в единый свод, отсекающий небо.
Именно там, в изгибе тропы, между двумя дубами, чьи корни обвивали камень в форме полумесяца, они увидели его.
Зеркало.
Оно не висело. Оно росло – вросло в ствол старого дерева, будто само дерево когда-то попыталось отразить что-то невыносимое и застыло в этом усилии. Поверхность его была не стеклянной и не металлической – скорее, живой, будто покрытой тонкой плёнкой росы, которая не испарялась даже под утренним солнцем.
Харуто первым подошёл ближе. В зеркале не было его лица. Только тень – не чёткая, не резкая, а размытая, как воспоминание, которое уже не удержишь.
– Оно… не отражает нас, – прошептала Аяме, подходя сбоку. Её пальцы невольно коснулись тетивы Цукихана, но лук не отозвался – будто и он не знал, есть ли здесь угроза.
Миюки опустилась на колени. Вокруг зеркала росли травы – те самые, что она собирала для зелий и ритуалов. Но сейчас они побледнели, почти до прозрачности, будто их сок вытянули не корни, а само отсутствие отражения.
– Они не больны, – сказала она, не отрывая взгляда от земли. – Они лишены смысла. Как будто мир забыл, зачем они нужны.
Рин стояла чуть позади, её фаны Цуцуми были сложены, но пальцы дрожали – не от страха, а от признания.
– Это не предмет, – произнесла она тихо, почти благоговейно. – Это вопрос.
Такэру молчал дольше всех. Он смотрел на зеркало, как смотрят на пропасть перед прыжком. Потом медленно поднял щит Сэйтен – не в боевой стойке, а как бы проверяя: «Узнаешь ли ты меня?»
В зеркале его отражение не повторило движение.
Вместо этого – опустило щит.
Не бросило. Не разбило. Просто опустило, как будто устало от обещаний, которые не могло сдержать. Руны на поверхности щита в отражении погасли, и в глазах копии – не было решимости. Только усталость. Только вопрос без ответа.
Такэру почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло – не как удар, а как прикосновение к ране, которую он сам себе нанёс, но никогда не признавал.
– Оно не хочет нас убить, – сказал он, не отводя взгляда от зеркала. – Оно хочет, чтобы мы увидели то, что прячем.
В этот момент ветер вздохнул – впервые с тех пор, как они вошли в лес. И зеркало мерцнуло, как будто улыбнулось.
Но улыбка эта была не злой.
Она была печальной.
Потому что оно знало:
никто не любит смотреть в зеркало, когда не верит в то, кем стал.
Зеркало дрогнуло – не как стекло, а как поверхность воды, на которую упала капля правды. Воздух вокруг сжался, и лес перестал дышать. Даже птицы замолчали, будто почуяв, что сейчас произойдёт нечто большее, чем битва.
Из зеркала вышел он.
Не тень. Не иллюзия. Не дух леса или порождение страха.
Это был Харуто.
Но не тот, что стоял перед зеркалом.
Этот Харуто – без глаз. Вернее, глаза были, но в них не было ни гнева, ни страха, ни надежды. Только пустота, отполированная до блеска, как сталь, что забыла, зачем её ковали.
В его руке – Когарэби, но лезвие не пульсировало. Оно мертвенно блестело, как лёд на могиле. Меч был направлен не в землю и не в небо – он указывал на команду, как обвинение.
– Вы верите в систему, – сказал он. Голос был точной копией Харуто, но лишённой дрожи, сомнения, жизни. – Но система предала вас.
Слова повисли в воздухе, как острие над шеей.
Настоящий Харуто сделал шаг вперёд, но остановился. Его пальцы сжались на рукояти Когарэби, но меч не отозвался. Не потому что не хотел – потому что не мог. Это был не враг. Это был вопрос, облачённый в плоть.
– Это… я? – прошептал он.
– Это то, кем ты станешь, если продолжишь слушать приказы, а не сердце, – ответила копия. – Ты думаешь, что борешься за правду? Нет. Ты борешься за разрешение быть героем. А герои не просят разрешения.
Аяме не выдержала. Её пальцы уже лежали на тетиве Цукихана.
– Хватит болтать! – вырвалось у неё.
Стрела вырвалась – чистая, светлая, как первый луч после бури. Она несла в себе не ярость, а надежду на ответ.
Но в метре от копии стрела рассыпалась в прах. Не взорвалась. Не отразилась. Просто исчезла, как будто её никогда и не было.
– Ты стреляешь в то, что уже внутри тебя, – сказал Харуто-отражение, не поворачивая головы. – А свет не может убить сомнение. Он может только осветить его.
Такэру поднял щит Сэйтен, но даже руны на нём погасли, как будто и они поняли: это не бой. Это исповедь.
Миюки опустилась на колени. Её травы не реагировали – ни на страх, ни на боль. Они просто лежали, как мёртвые.
– Он не хочет нас убить, – сказала она тихо. – Он хочет, чтобы мы убили себя… в себе.
Рин стояла молча, но её пальцы дрожали на фанах.
– Он говорит правду, – прошептала она. – И в этом вся проблема.
Харуто смотрел на свою копию и не узнавал врага. Он узнавал себя – того, кем он мог стать, если бы позволил сомнениям победить. Того, кого он боится.