Зельфира Трегулова – Шедевры Третьяковки. Личный взгляд (страница 14)
Марк Шагал
В цикле панно, написанном в 1920 году для Государственного еврейского театра в Москве, содержатся все элементы и весь образный словарь, который Шагал, вскоре уехав из Советской России во Францию, многократно повторял и варьировал в своих работах на протяжении всей долгой творческой жизни.
Если я буду вспоминать, что достойного сделала за свою жизнь, то, наверное, обязательно назову создание в Третьяковской галерее зала, посвященного панно Шагала для Еврейского театра. В это невозможно поверить, но до 2016 года, когда мы открыли этот зал, панно Шагала, объездив 45 городов мира, ни разу не показывались в Москве. Я очень хорошо помню свой разговор с Мерет Майер, внучкой Шагала, в Монако после открытия в Форуме Гримальди блестящей выставки русского авангарда. Мы завтракали с ней в гостинице, и она мне сказала: «Зельфира, я Вас прошу обещать мне одну вещь». Я сказала: «Хорошо. Какую?» «Сделайте, пожалуйста, так, чтобы панно Шагала оказались в постоянной экспозиции Третьяковской галереи на Крымском Валу и больше никогда ее не покидали!» И нам удалось это сделать, а панно с тех пор покинули Крымский Вал только однажды, когда мы делали ремонт кровли над экспозиционными залами.
Я впервые увидела эти панно в 1990 году в процессе реставрации. Они тогда готовились для показа в музее города Мартиньи в Швейцарии, и в Ширн Кунстхалле (Schirn Kunsthalle) во Франкфурте в Германии. С момента демонтажа этих панно в конце 1930-х годов, если мне не изменяет память, они хранились в свернутом состоянии, и чудом сохранились.
Волею судеб панно оказались в Третьяковской галерее и многие годы находились в фондах – видимо, не было того побудительного мотива, которым стала выставка и финансирование фундаментальной реставрации панно ее организаторами из Швейцарии и Германии. До этого панно разворачивали, насколько мне известно, только один раз в 1973 году, когда Марк Шагал приезжал в Москву. Свернутые в рулоны, они хранились в запасниках Третьяковской галереи нереставрированными – их раскатали перед художником, и он подписал их: «Марк Шагал, 1920 год». Шагал сам не знал, что эти панно дожили до наших дней. Сохранились удивительные фотографии, на которых хорошо видны лица тогдашнего главного хранителя галереи Лидии Ивановны Ромашковой, реставраторов и хранителей.
В процессе подготовки выставки Шагала в Швейцарии и Германии в 1990–1991 годах, – а ее широко разрекламированная уникальность состояла, прежде всего, в первом в истории показе семи отреставрированных панно – у меня была возможность заниматься не только организационными вопросами, но и вместе с легендарным трио реставраторов Третьяковской галереи: Алексеем Ковалёвым, Леонидом Астафьевым и Галиной Юшкевич на специальной тележке, сконструированной для реставрации этих огромных полотен, перемещаться над растянутым на полу центральном панно цикла – «Введением в еврейский театр».
А как еще можно было добраться до середины этого масштабнейшего полотна – 287×797 см?! – только с помощью специального устройства, на котором работали реставраторы. Это была действительно абсолютно уникальная работа. На тот момент это было Третьяковское ноу-хау, никто тогда не делал масштабных реставрационных работ таких хрупких произведений, написанных на тончайшем холсте. Именно тогда я, на самом деле, поняла, сколь велик масштаб личности и масштаб дарования Шагала.
Всего Шагал написал семь панно. Это «Введение в еврейский театр» – то самое над которым я перемещалась на реставрационной тележке. «Свадебный стол» – тоже большое семиметровое панно, но узкое. Четыре вертикальных панно: «Танец», «Музыка», «Театр» и «Литература». И фантастическая работа, два с половиной на два с половиной метра – «Любовь на сцене». Эти панно представлены сегодня в зале № 9 Третьяковской галереи на Крымском валу. Они были созданы Шагалом для зрительного зала Государственного еврейского театра, который возглавлял Алексей Грановский[18]. Способствовал созданию этих панно великий художественный критик Абрам Эфрос[19], который считал Шагала одним из величайших, если не самым выдающимся, среди художников.
Это был 1920 год. Шагал с любимой женой Беллой и маленькой дочкой Идой переезжают в Москву, и все, что его ждет – это крошечная сырая комнатка с окнами во двор. Потом ему дают жилье в поселке под Москвой, в Малаховке, где была специальная школа для детей-сирот, в которой он преподавал. Ему часто приходилось ездить в Москву по самым разным делам. Вокруг была тяжелая неустроенная жизнь, гражданская война, голод, тьма-темень. И в этой ситуации Шагалу, человеку, для которого невероятный мир театра, где возможно все, изначально имманентен его собственному творчеству, предлагают не просто создавать декорации к спектаклям Государственного еврейского театра, а оформить сам зрительный зал, маленький зал на 90 мест.
В центре зала была сцена. Шагал сделал проект занавеса, от которого сохранился только эскиз. В театре был расписанный Шагалом плафон, и он тоже не сохранился. Всю волшебную коробочку театра, которую так блистательно описал в своем «Театральном романе» Михаил Булгаков[20], создал Шагал. На длинной стене располагалось «Введение в еврейский театр», слева от входной двери в зал – «Любовь на сцене», в простенках между окон висели вертикальные панно и поверх них шел большой длинный фриз – «Свадебный стол». Когда театр переехал на Малую Бронную, – панно переехали вместе с ним.
В еврейском театре говорили на идиш, и одним из самых знаменитых спектаклей, который играли на идиш в центре Москвы, был «Король Лир» Шекспира. В 1930-е годы лучшим королем Лиром всех времен и народов считался и был великий актер Соломон Михоэлс. Спектакль был оформлен прекрасным художником Александром Тышлером, и есть легенда, что именно Тышлеру мы обязаны тем, что эти панно сохранились, и, в конце концов, оказались в запасниках Третьяковской галереи.
Действительно, после закрытия театра они легко могли пропасть, могли исчезнуть из собрания музея, с учетом того, сколько времени прошло с момента их поступления и до момента, когда приступили к их реставрации. Но судьбе было угодно, чтобы они, к счастью, сохранились и оказались представлены в огромном отдельном зале, где всегда много света, где ощущаешь себя в центре какой-то невероятной вселенной, вселенной Шагала, да и вообще Вселенной, потому что «весь мир – театр». Да, это известная, навязшая в зубах и кажущаяся банальностью фраза, но весь цикл панно Шагала для еврейского театра – подтверждение ее. И панно для еврейского театра воочию формализовали тот факт, что театральность, перевертыши, переворачивание мира вверх головой, были присущи Шагалу и являлись его ноу-хау с самых первых работ.
Идея о мире, где не важно где верх, где низ лежит в основе концепции панно «Введение в еврейский театр», населенном огромным количеством персонажей, да и в основе «Свадебного стола». Конечно же, при взгляде на «Введение в еврейский театр» в первую очередь внимание привлекает фигура Абрама Эфроса, который на руках вносит в театр самого Шагала, рядом в очень причудливом одеянии стоит Грановский – на нем смесь из костюма еврейского бадхена[21] и какого-то праздничного сюртука. На панно множество раз возникает Михоэлс и другие актеры еврейского театра, Шагал изобразил огромное количество арлекинов и клоунов, многие из которых стоят на руках. Ближе к крайнему правому углу изображен вполне себе здоровенный малый, который спокойненько писает, причем писает прямо на поросенка, находящегося рядом. Здесь опять-таки мы видим соединение высокого и низкого, что было так свойственно искусству того времени и что так характерно для экспериментального театра.
Как истинно великий художник, Шагал очень точно почувствовал суть того, чем являлся в этот момент созданный Грановским театр. Понятно, что по природе своего творчества, Шагал мог бы стать приверженцем театра Мейерхольда[22], где все меняется местами – сцена объединяется со зрительным залом, актеры смешиваются со зрителями. Этот принцип потом очень активно использовался и в Еврейском театре, как, впрочем, во всей театральной эстетике 1920-х, начала 1930-х годов, и он идеально воплощен Шагалом в панно для еврейского театра. Только представьте себе – вы видите Михоэлса и Грановского на этих панно в зрительном зале, а во время спектакля видите их же, но уже живьем на сцене.
Шагал совершенно удивительным образом, вместе с отцами-основателями – Эфросом и Грановским, – обновляет и трансформирует еврейский театр, который возник достаточно поздно, во второй половине XIX века, поскольку в принципе лицедейство противоречит всем канонам иудаизма, и появился он вначале больше как театр местечковый, как театр камерного характера и формации. То, что предложил в своих панно Шагал и что не могло не повлиять на работу Грановского, Эфроса и Михоэлса, было смешение всех возможных миров и жанров, и создание на время спектакля, в коробке театра, этакого чуда – абсолютного художественного продукта, когда вместе объединяются сами панно, текст, музыка, танец, акробатические номера. Это был действительно очень интересный, очень оригинальный, в большой степени экспериментальный театр.