Зэди Смит – Обман (страница 4)

Уильям и Сара прошли по проходу между лавками. Все сидели молча.

– Мамино платье! – прошептала Фанни – самая старшая и самая язвительная из его дочерей, обращаясь к практичной Эмили и вечно обиженной Энн-Бланш, которая начала тихо плакать. После кончины их матери одной из первых обязанностей миссис Туше – после того, как она вошла в семейный круг Эйнсвортов, – было аккуратно упаковать каждое платье покойницы в тонкую хрустящую бумагу и сохранить для дочерей Эйнсворта, когда в один прекрасный день они смогут их носить. Эти платья и через тридцать лет можно было не слишком сильно переделывать, чтобы они оставались модными. Но сидели платья хорошо только на Френсис. Первая миссис Эйнсворт была худенькая, светловолосая. Элегантная. В этом платье. Во всех платьях. И думая о первой их хозяйке, любимой, давно умершей женщине, которой никогда не вручали кусок бекона, Элиза смогла выдавить из себя подходящие в этой ситуации слезы.

8. Сестры Эйнсворт

Вернувшись в дом, новобрачная отправилась укладывать Клару спать. Вернулись воспоминания о поминках по усопшей. Это все из-за тишины в гостиной, нарушавшейся лишь стонами и трясучкой Гилберта. Элиза пыталась подавить возникшее раздражение. Она практически вырастила этих девочек, она их любила. Почему они никак не могут выйти замуж? Это единственное, о чем их всегда спрашивали. Только самой младшей, Энн-Бланш, это удалось – и то недавно: в почтенном возрасте тридцати семи лет она вышла за мужчину фактически без всякого состояния. Фанни и Эмили жили в Рейгейте вместе с Гилбертом, за которым ухаживали. И тем не менее обе были красавицы – в свое время, – и все их обожали. Что-то в их жизни не складывалось.

Энн-Бланш плакала. Эмили заварила чай. Фанни наконец собралась с духом и начала задавать недвусмысленные вопросы, не утруждая себя сокрытием их финансовой подоплеки. Что, в конце-то концов, решили насчет старого манчестерского дома дедушки и бабушки? Продали – с убытком. Сказать по правде, Уильям был также вынужден продать – полгода тому назад – и Бич-Хилл, их загородное имение. А «Бентлиз мисселлани» он только что продал мистеру Бентли. По сути дела, они уже не могли позволить себе и дальше жить в Лондоне.

– Но насколько мне известно, он начал новый роман для журнальной публикации? – запальчиво произнесла Эмили. – «На южных морях».

Роман, о котором она вспомнила, его двадцать шестой, на самом деле назывался «Пузырь Южных морей[11], повесть о 1720 годе». Его публиковали частями в еженедельном журнальчике «Боу беллз», но в 1867 году не нашлось никого, кто бы им заинтересовался и стал читать – даже Элиза, в чьем распоряжении была его рукопись.

– Ааарррууу, – замычал Гилберт и затряс головой. – Гугга-вууу.

– Шшш… Все хорошо! – Уильям нежно потрепал старика по щеке. – Никто не сердится, братик. Мы просто обсуждаем, что лучше для нас всех.

Для миссис Туше далеко не лучшим вариантом был бы переезд Фанни и Эмили вместе с ними в западный Сассекс, но только сейчас она поняла, сколь неизбежной была перспектива этого события. И словно предвосхищая его, в гостиную вбежала Сара со следами угольной пыли на носу, облаченная в свое старое домашнее платье, – теперь ее обширная грудь наконец-то высвободилась из тесных оков платья предшественницы.

– Ой, вы не представляете, что мне сейчас рассказал мальчишка-угольщик! Мамаша Тичборна только что окочурилась! Об этом напечатано в газетах. Скажите мне на милость: и кто теперь поверит этому жирному ублюдку?

9. «Я – писатель»

Когда миссис Туше в первый раз вызвали помочь девочкам Эйнсворт, они еще были слишком малы, чтобы об этом узнать. Фанни было три года, Эмили только год, а Энн-Бланш еще ходить не умела. Их молодая мама, никогда не отличавшаяся силой и здоровьем и все последние годы целиком поглощенная заботами о трех дочках, обратилась к Элизе за помощью. Ее молодой муж уехал в Италию. Почему он уехал в Италию?

«Я не могу точно тебе сказать; я ничего не смыслю в литературе и не понимаю его объяснений, которые слишком уж литературные. Все надеялись, что он пойдет по стопам отца, то есть займется юриспруденцией, станет, как и он, лицензированным адвокатом. Мой отец пытался сделать из него книготорговца и издателя, но у Уильяма душа не лежала к этому занятию. В прошлом месяце, потерпев массу неудач, он решил вовсе покончить с этим. И я полагала, что он вернется к юриспруденции. Но он всех нас удивил и уехал в Италию. Он говорит, ему уже почти 25, и ему нужно увидеть красоту и писать.

Я прилагаю его последнее письмо из Венеции – там масса описаний тамошних пейзажей. Ты познала личные горести в жизни, и я полагаю, что не ошиблась в надежде, что ты сумеешь помочь мне и дашь совет по поводу моих горестей.

Преданная тебе,

с любовью,

Энн-Френсис

Элм-Лодж, Килбурн,

12 мая 1830 года».

В переполненном омнибусе из Честерфилда Элиза все пыталась разобраться в сложившейся ситуации. В отношении Уильяма ее удивляло то, что могло бы удивить любого. Она не претендовала на то, что хорошо его знала, но помнила самые первые его слова, обращенные к ней: «Я – писатель и не намерен становиться кем-либо еще». Эта фраза засела у нее в памяти: в то время ему было пятнадцать лет. Ей самой тогда было двадцать один, и она недавно вышла за его дербиширского кузена Джеймса Туше. Приглашенная на званый ужин в дом к манчестерским Эйнсвортам, она с удовольствием встретилась со всей семьей – все они оказались веселыми, не предрасположенными к драматизму людьми, не имевшими склонности к вспышкам ярости или меланхолии, каковую она уже начала замечать в своем муже. Но драма все же была: после пудинга новобрачным вручили самодельную афишу («Джотто: фатальная месть. Новый мелодраматический спектакль Уильяма Гаррисона Эйнсворта») и препроводили в подвальный этаж, чтобы посмотреть постановку одноактной пьесы в исполнении братьев Эйнсворт. Нарочитое напоминание того факта, что Гилберт из них двоих очень любил покрасоваться – и был актером более одаренным. Хотя кто бы мог что-то вытянуть из такого рода реплик? «Ярись, стихия! Грянь, буря! Сверкай, о странный огнь, пришелец-призрак!» В детстве Уильям фатально переоценивал литературную значимость погоды. Его пьеса была жутко пугающей – и длинной. Потом он проникся к Элизе и стал уделять ей особое внимание, будто догадался, что она несчастлива в браке. У него были длинные ресницы, милое лицо, как у оленя. Он флиртовал, как взрослый мужчина. О нем у нее сложилось впечатление как о необычайно откровенном, увлеченном парне с амбициями, намного превосходившими его способности.

И тем не менее. Несколькими неделями позже в Честерфилд был прислан экземпляр «Арлисс покет мэгэзин» с публикацией «Джотто». У его автора был даже литературный псевдоним: Т. Холл. За этим выпуском журнала последовали и другие с приложенной к ним искренней и немного хвастливой запиской:

«Уважаемая миссис Туше!

Мне доставляет особую радость послать вам в этом месяце литературный пастиш нашего «мистера Холла», в котором тот дает понять, что якобы обнаружил доселе забытое произведение драматурга XVII века «Уильяма Эйнсворта» – и приводит из этого произведения обширные цитаты – ха-ха-ха! – каковой акт обмана, смею надеяться, обрадует и одурачит читающую публику и доставит вам, в особенности, не меньшее удовольствие, чем скромному автору, написавшему сию вещицу.

Искренне ваш,

У. Гаррисон Эйнсворт»

А вскоре она получила и первую книгу, под новым псевдонимом: «Стихотворения Чевиота Тичберна». Стихи были посвящены Чарльзу Лэму, с кем этот амбициозный юноша каким-то образом уже сдружился. Миссис Туше стихи не пришлись по душе: они были проникнуты романтическими сожалениями по «нашей давно позабытой юности в полях» и «тем дорогим сердцу дням беззаботных забав, что тоже увяли так быстро», хотя, насколько ей было известно, поэт окончил школу всего-то месяц назад и теперь служил помощником поверенного в отцовской адвокатской конторе. Адвокатская деловитость на миг вторглась в поток высокопарных слов. Единственное письмо, полученное ею от Уильяма той осенью, содержало печальную новость о том, что его брат упал с лошади и при падении ударился головой о землю, но тогда все вообразили, что Гилберт сможет «скоро оправиться» от этого несчастного случая.

10. «Моя весна – зима моих невзгод»[12]

В восемнадцать лет он прислал свой первый сборник рассказов. Он не мог знать, что «Декабрьские рассказы» прибыли в день самого беспросветного отчаяния и печалей Элизы – сказать по правде, она даже подумывала, что это будет последний день в ее жизни. В качестве эпиграфа Уильям взял знаменитую строчку сэра Чидика Тичборна, неудавшегося убийцы королевы-девственницы[13], заблудшего мученика истинной веры… Как всякая добропорядочная выпускница католической школы, Элиза многократно читала эти строки на протяжении многих лет. И никогда не сомневалась в том, сумеет она выжить или нет:

Моя весна – зима моих невзгод; Хмельная чаша – кубок ядовитый; Мой урожай – крапива и осот; Мои надежды – бот, волной разбитый. Сколь горек мне доставшийся удел: Вот – жизнь моя, и вот – ее предел.

Она выжила. Трясущимися руками она взяла шнурок, который до этого опробовала на длину и прочность, и снова продела в штрипки мужниного халата. Если уж старого Тичборна могли повесить, выпотрошить и четвертовать, а его внутренности протащить по улицам елизаветинского Лондона, но при этом его бессмертная душа осталась неубиенной, то уж и миссис Туше была способна сохранить свою бессмертную душу, невзирая ни на какие ее страдания.