Зэди Смит – Обман (страница 11)

«С момента его возведения особняк не претерпел никаких серьезных перестроек, и даже старая мебель, кресла, кровати, старинные зеркала и портьеры были тщательно сохранены, так что все это не просто было главными приметами тюдоровской архитектуры, но передавало точное представление о внутреннем убранстве большого дома того периода. Передняя зала, на которую мы только обратили наше внимание и коя не была затронута никакими современными переделками, с ее галереей для хора, с массивным дубовым столом, огромным камином с железной подставкой для дров, напоминала о днях гостеприимства прежних баронов. Великолепный зал приемов с громадной перегородкой резного дуба, лепным потолком, вдоль которого тянулась галерея старинных фамильных портретов – дам и рыцарей. Помимо этих портретов, резных печек и комнат, украшенных гобеленами и старинной мебелью, вы найдете в Боксгроуве многое, что усладит ваш вкус, это я вам обещаю».

Описания повторялись. Она прочитала про «настенные панели, покрытые богатой резьбой», по меньшей мере полдюжины раз. Аристократы тонули в раболепно льстивых оценках – авторских, – в то время как простые работники и горничные изображались чуть ли не безмолвными животными. Все заканчивалось двойной свадьбой, «с веселым перезвоном колоколов». Как будто бы брак – вопреки болезненному опыту самого Уильяма – был величайшим счастьем, на которое он только и мог рассчитывать.

Но самое удивительное в этой книге было то, что он называл ее ямайским романом. Если она и ожидала чего-то от романа, то тому была причина: Ямайка представляла для миссис Туше особый интерес. Но остров возник лишь на последних страницах книги, выглянув из-под спуда запутанного сюжета, словно катушка ниток на самом дне коробки со швейными принадлежностями. Потому что Ямайка оказалась тайной родиной тайной матери Хилари:

«Снова она услыхала нескончаемые крики и гомон попугаев, смешавшиеся с криками и гомоном негров. Снова ее взгляд скользнул по равнинам, испещренным ослепительно-белыми жилищами, по бескрайней саванне, окаймленной кокосовыми пальмами и зарослями кактусов, и плантациями сахарного тростника и кофе. Снова она взглянула на все эти заливчики несравненной красоты, по которым она часто плавала, и на эти голубые горы, на которые она часто хотела забраться. Перед ней был весь пейзаж, с его пылающей атмосферой, его палящим солнцем, тропическими красотами и восторгами. Она словно снова помолодела и вновь стала невинным ребенком. Ее печальное сердце билось радостно, и она рассмеялась легким смешком, в точности как ее няня Бонита. Да, ее дорогая преданная Бонита снова ожила и улыбалась ей, как прежде, и несла ей сладости и фрукты».

Этот слащавый, как на почтовой открытке, портрет она узнала сразу. «Живописное путешествие по острову Ямайка» Джеймса Хейквилла. Много лет назад Кроссли прислал им в Элмз симпатичное первое издание, и она села с Фанни в старой гостиной, где обе переворачивали страницы и разглядывали акварельные картинки плантаций, любуясь тем, как склеп мог быть изображен в виде земного рая. И эту же самую книгу иногда на аболиционистских собраниях приводили как пример успешной пропаганды, массу издевательских откликов вызывало изображение маленьких темнокожих женщин, разодетых в белое и с белыми шарфиками, повязанными на их головах, с довольным видом разгуливавших в идиллических пасторальных пейзажах. Только блаженная Френсис – с ее оптимистичной и всепрощающей душой – начала доказывать, что и их тоже следовало воспринимать как аллегории прекрасного будущего, символизировавшие то, что могло бы произойти, если бы их кампания имела успех. Думая об этом, Элиза вновь испытала приступ старой боли. А потом пришла к иной мысли: хвала Господу, что этой доброй душе не суждено было жить долго и стать свидетелем утраченного рая – рая, которого не удалось обрести. Ибо несмотря на все усилия членов «Дамского общества освобождения негров-рабов» – несмотря на сам аболиционизм, – по прошествии тридцати лет у них так и не получилось превратить акварельные пасторали Хейквилла в реальность. Последние известия с этого объятого тьмой острова внушали, мягко говоря, разочарование. Общественные волнения, кровавый мятеж, введение чрезвычайного положения и позорное поведение губернатора Эйра[32], обвиненного в массовых зверствах и показательных казнях. Но ничего подобного не нашло отражения на страницах романа Уильяма. В нем преобладали прекраснодушные фантазии 1820-х годов, подобные ветхим театральным декорациям. Но там все обветшало. Все уже использовалось раньше или было прямо позаимствовано из жизни. Полотна на стенах «Боксгроува» были кисти Маклиза. Еда, которой питались персонажи, была та, что готовила миссис Туше. А в «миссис Рэдклифф», с «ее густыми черными кудрями», с ее безапелляционными суждениями, с ее амазонской статью и ловким владением кнутом она узнала сочную вариацию самой себя в юности. Даже няня-мулатка Бонита оказалась бледной копией с полузабытым-полузаимствованным именем, напоминавшей тот чудесный день в Брайтоне, десять лет тому назад, когда весь клан Эйнсвортов стоял рука об руку на пороге своего имения и наблюдал за свадебной процессией королевской воспитанницы Бонетты, дагомейской принцессы.

Вот из каких обветшавших лоскутов и ворованных крупиц правды были сшиты его романы. Его проза утомляла ее все больше и больше – до отвращения. Она вздохнула, выправила стопку отдельных листков, снова обвязала их ленточкой, после чего спустилась вниз, делая остановку на каждой третьей ступеньке, чтобы дать отдых своим больным коленям. Она слышал, как он постанывал, сидя за письменным столом. Когда она спустилась в переднюю, он вышел к ней. На лице у него было все еще непривычное выражение беспокойства, которое ее сразу встревожило. Но у него были причины беспокоиться. Он больше не мог рассчитывать на публикации в уважаемых журналах, и уже довольно давно такие издательства как «Чапмен энд Холл» и им подобные не обращались к нему с просьбой прислать новую рукопись для ознакомления. Она скучала по прежнему счастливому и успешному Уильяму. Многие годы единственными звуками, доносившимися до ее слуха из его рабочего кабинета, были только благостные вздохи вполне удовлетворенного человека. Неужели и впрямь они когда-то вызывали у нее жалость? Зачем придавать столь преувеличенную ценность самопознанию? Victoria veritatis est caritas[33]. Но была ли победа истины настоящей любовью? Иногда миссис Туше подозревала, что Аврелий Августин перегибал палку. В конце концов есть простая своекорыстная правда. И трудная, щедрая ложь.

– Ну? Ради бога, не держи меня в напряжении, Элиза!

– Триумф! – воскликнула миссис Туше.

10. Ярмарка Святого Лаврентия

В первую субботу июля в Хёрстпирпонте открылась ярмарка Святого Лаврентия, как это происходило каждый год после темных веков. Шествие на мощеной главной улице являло собой диковинное зрелище. Украшенные гирляндами цветов пони. Оркестр шотландских волынщиков. Три акробата на одноколесных велосипедах. Хористы церкви Троицы, размахивавшие шелковыми хоругвями и распевавшие «Зеленые рукава». Группа школьников в рыцарских латах с гербами.

Миссис Туше, высунувшись по пояс из своего чердачного окошка, с радостью увидела сестер Святого Георгия, замыкавших шествие и шагавших вперевалочку тихой скромной колонной. Спустившись вниз, она взяла шляпку и примкнула к неуверенно сбившимся в стайку Эйнсвортам. Неуверенность, по ее мнению, была основным свойством клана. Носовые платки, кошельки для мелочи, шали, зонтики на случай дождя, веера на случай жары, кармашки для часов и шляпы распределены и закреплены за их владельцами. Обитатели Литтл-Рокли присоединялись к толпам, направлявшимся к пустырю за деревней. Там все пребывало в нескончаемом движении. Жители деревни щеголяли в воскресном платье. На ровном зеленом покрове лужайки виднелось множество мягких кустиков клевера и возникший недавно веселый архипелаг желтых одуванчиков. В центре лужайки две команды юношей сошлись в поединке по перетягиванию каната, победителей которого ожидал бочонок пива. Надо было угадать, сколько весит церковный староста и какова высота колокольни. Впервые в жизни миссис Туше увидела карусель на паровой тяге, а не приводившуюся в движение тягловой лошадью.

11. «Вот наше богатство»

Желавшие покататься на карусели выстроились в длинную очередь, и Клара терпеливо ждала, когда ей можно будет испробовать это чудо инженерной мысли. Бедняге Гилберту, которого накануне вечером привезли из Рейгейта, было позволено встать рядом с раскрашенным пони его племянницы и ухватиться за полосатый шест-поршень, вонзенный пони в спину. Его поврежденный мозг, не воспринимавший буквы, музыку или разговоры, живо интересовался механизмами, и он с нескрываемым восторгом глазел на металлический поршень, который при запуске карусели стал двигаться вверх-вниз. Новая миссис Эйнсворт, которой эта забава быстро наскучила, отправилась сшибать кокосовые орехи[34]. Остальные Эйнсворты стояли в сторонке, облизывая засахаренные яблоки. Трудно было сказать, кто был в большем восторге от увиденного на ярмарке – Клара или Уильям. Всякий раз, когда девочка снова оказывалась на виду, хихикая и махая рукой, отец истошно улюлюкал и махал ей в ответ – и выглядел при этом великовозрастным дурнем. Элиза искоса поглядела на его взрослых дочерей. Она заметила, с каким усилием они сохраняли застывшие на губах улыбки. Уильям обожал свою младшую и даже не старался этого скрывать. Невиданное дело: он выбрал себе помещение для кабинета напротив детской, и обе двери весь день не закрывались, так что помешать ему работать можно было под любым предлогом. И всякий раз, когда он сажал Клару себе на колени или сдвигал в сторону бумаги, чтобы она могла забраться прямо на стол, Фанни и Эмили упрекали его в том, что он ей «потакает». В их детстве работа отца была превыше всего. И они могли считать большим везением, если отец покидал кабинет в шесть вечера и проводил бесценные полчаса в их обществе. После чего в дом устремлялся неиссякаемый поток литераторов, и детей отправляли в спальню на втором этаже. А в возрасте семи лет девочек по очереди отсылали в Манчестер, в пансион для юных леди миссис Хардинг. Лишь когда они повзрослели и похорошели – и стали представлять немалый интерес для друзей Уильяма, – отец начал уделять им внимание по-настоящему.