Залман Танхимович – Опасное задание. Конец атамана (страница 34)
— Даже удивляться приходится, чтоб такая забота о контре проявлялась. Вот, передать велели. Кушайте, ваша милость, нагуливайте жирок, — из-под усов надзирателя опять вырвался наружу хриплый смех. Проглотив его, он уже тише добавил: — Выгода. Чем сытнее угощение, тем меньше советской власти на твой прокорм надо расходоваться, — и, помолчав, спросил: — Супишко-то, положенный на ужин, за себя возьмешь аль разрешишь изничтожить. А? — В окошечко уместилось почти все лицо надзирателя. Оно оказалось скуластым и добродушным. На левом глазу красовалось бельмо. — Супишко-то седни, прямо сказать, неважнецкий. Так договорились, дружба?
Рыжеусый надзиратель обладал неуемным аппетитом. Он мог съесть два, даже три обеда, а через короткое время опять ходил и что-нибудь перемалывал широкими и крепкими, как жернова, зубами. Прозвище его было «Прорва». Он уже несколько раз после того как положил на дверную полочку передачу, заглядывал в камеру то через глазок, то открывал окошечко и всовывал в него лицо. И каждый раз спрашивал:
— Ты чего это — не ешь мясо-то? Сытый, что ли? — спрашивал, надеясь втайне услышать: «Сытый, можешь забрать себе».
Прорва уже жалел, что не отрезал от куска баранины половину хотя бы. Ее было столько, что вполне хватило бы на двоих.
Когда в очередной раз Прорва всунул лицо в камеру, оно у него разочарованно вытянулось. Мяса на полке уже не было, оно лежало на обломках топчана возле Махмута.
«Надумал-таки», — вздохнул надзиратель, закрывая окошко, и увидел, что по тюремному коридору идет Шиназа.
— Докладываю, товарищ начальник, — метнул к козырьку ладонь Прорва, — арестованный из пятой камеры топчан об дверь расколотил. Буйствует, Крейза требует.
Шиназа заглянул в глазок, заметил возле Махмута лепешку, мясо и закричал на надзирателя:
— Кто дал команду кормить Ходжамьярова мясом? Я давал тебе такую команду? Скажи, давал?
— Виноват, товарищ Шиназа. Это начальник милиции прислал. Пускай, сказал, покушает. Вроде сродственники они между собой приходятся: начальник милиции и этот арестованный. Ну, я и не посмел отказать.
— Чалышев прислал? — Шиназа изумился: «Один начальник не велит передавать передачи, другой сам их посылает». Подумав, он мясо все же забрал, унес в надзирательный закуток и сунул между большой кастрюлей и чайником.
А Махмут уселся на обломки топчана, сдавил ладонями виски и сидел так до тех пор, пока за ним не пришли.
— Выходи, Ходжамьяров!
— Пошевеливайся!
Три чекиста с наганами в руках ждали его в этот раз у двери. Один пошел впереди, двое в нескольких шагах позади. Чтобы попасть в УЧК, надо было пересечь городскую площадь и две улицы. Джаркент погружался в темноту. Гасли в окнах огни.
— Ты смотри только! — придвинулся к Махмуту вплотную один из чекистов. — Не вздумай драпануть!.. А то! — и выразительно потряс наганом.
Махмут даже приостановился. Именно в это мгновение он и подумал как раз, что лучше всего, пожалуй, сбежать, добраться до туркестанского чека и там рассказать про свой арест, про то, как заблуждается Крейз. Уперся, будто баран на новые ворота, и ничего не хочет признавать. А враг на свободе, под носом у него.
Со степи тянул ветерок и смешивал полынные ароматы с запахами затерявшегося среди дувалов кизячного дыма.
Миновали мечеть. На ее крыше тускло поблескивал серп полумесяца.
Если от мечети свернуть в сторону, попадешь на улицу, которая приведет к отцовскому дому. И сразу стало не по себе: весть, что он, Махмут Ходжамьяров, предал советскую власть, конечно, обошла уже весь город. Как-то ее встретили старики. Особенно беспокоился Махмут за мать.
— Левей бери! Шагай серединой! — подстегнул его окрик, и он взял от обочины влево. Впереди желтыми заплатами засветились окна. Это ЧК.
И вот снова знакомый коридор и залитый чернилами столик на пузатых ножках в приемной. Тикают часы. Дежурный чекист встал, потянулся до хруста в суставах, зевнул и скрылся в кабинете. Выйдя оттуда, не прикрывая за собой дверь, сказал:
— Заводите.
Махмут вздрогнул, шагнул через порог и увидел Крейза. Он стоял у стола. Но если раньше при встрече с этим человеком в душе Махмута всякий раз поднималось теплое чувство уважения к нему — сейчас наоборот. Все, даже то, как стоял Крейз, как он держал лупу, раздражало Махмута. И угловатые плечи, и нависший над бровями тяжелый лоб Крейза раздражали.
Крейз показал на стул, жестом велел конвоирам выйти и, как только за ними закрылась дверь, с упреком сказал:
— Так! Скис! Всего три дня просидел в одиночке и скис. Уже за топчаны принялся?
Начало разговора было неожиданным. Еще неожиданнее протянутая рука и крепкое рукопожатие.
Махмут растерянно заморгал, у него вытянулось лицо. Крейз не выдержал и весело, от души рассмеялся. Он вспомнил, что и его хватали когда-то внезапно (как схватили четыре дня назад Махмута) и прятали в тюрьмы. И теплыми звездными ночами хватали, и в какое-нибудь холодное вьюжное утро, вталкивали то в пролетку, то проще — скручивали за спиной руки и вели серединой улицы под любопытными взглядами прохожих. А потом: одиночки, карцеры и чистые белые листы бумаги в полицейских участках. В них не было еще ни строчки. Но он знал: эти протоколы заполнены давным-давно. За ним охотились, знали уже о нем все. И вот выследили наконец.
А после на суде:
— За попытку свержения существующего строя требую смертной казни.
Голос у прокурора лающий, хриплый.
— За распространение нелегальной литературы в войсках требую расстрела…
Иногда суд шел без участия прокурора. Но приговор был все тот же: Именем… к смертной казни…
Шесть или семь раз (теперь даже забываться кое-что стало) смертник. И шесть или семь раз избегал ее. То по счастливой случайности, то… И это было всего вернее потому, что очень хотел остаться живым, чтобы продолжать бороться.
— Починить придется топчан-то. Ай, ай, ай. За трое суток нервы не выдержали. А как же мы годами в царских тюрьмах из одиночек да карцеров не вылезали? И ничего, не бились головами о стены.
— Вы знали за что сидели, — нашелся Махмут. — А я вот не знаю. Никого я не предавал и никакой не враг советской власти.
— Знаем, что не враг.
Но Махмут разгорячился и не обратил на эту фразу никакого внимания, иначе бы спросил: «Если знаете, зачем за решеткой держите?»
— Предатель Саттар Куанышпаев. Он предупредил атамана Дутова о нашем приходе.
Крейз сунул лупу в нагрудный карман.
— Ну, рассказывай! — потребовал он.
Пока Махмут выкладывал все, что думал про Саттара, Крейз несколько раз порывался встать и отдать распоряжение об аресте Чалышева. Предательская роль начальника милиции, не вызывала больше сомнения. И все-таки председатель ЧК сумел убедить себя, что это делать пока не следует. Может, кто-то еще, более умелый и более опасный, действует вместе с Чалышевым.
— Саттар — мелкая сошка. Это связной, не больше. Один из предателей — Чалышев. Вспомни, чем ты помешал ему? — спросил Крейз, когда Махмут кончил рассказывать.
— Чалышев предатель? — оторопело уставился на председателя ЧК Ходжамьяров. Мысль, что Алдажар не тот человек, за кого выдает себя, приходила в голову, но, услышанная от другого, она ошеломила.
Крейз же нетерпеливо поглядывал на часы. Он с минуты на минуту ждал сообщения от Думского, но тот почему-то не давал о себе знать, и это беспокоило.
Где-то, минуя Джаркент, скатывалась к горам короткая ночная гроза. Шумнули навстречу порыву ветра тополя и сникли, а Крейз с Махмутом продолжали восстанавливать малейшие подробности из исчезнувших показаний Кабира и однопалого Оспана.
Когда все, что требовалось восстановить и уточнить, было уточнено, Крейз сказал:
— Чалышева напугало твое сообщение, что Кабир должен назвать сообщников, и он с помощью Куанышпаева и тех людей, которых ты застал в его кабинете ночью, освободил арестованных. Однопалый, по-моему, тоже связной, как и Саттар, между Чалышевым и атаманом. Вот же стервец, — развел Крейз руками. — Мало его били, этого захудалого атаманишку оренбургского казачества. Так нет, неймется. Он вождя всей белой эмиграции из себя строит теперь. И все же хоть захудалый, а опасный он для нас сейчас. Очень опасный. На него ставят крупную и, по-видимому, последнюю ставку все заокеанские акулы вместе взятые. Его именем думают начать поход против нас.
Крейз прошелся по кабинету и, когда взглянул на Махмута, в его карих глазах брызнули искорки смеха.
— Тебя сюда из тюрьмы сколько чекистов сопровождало? — спросил он неожиданно.
— Трое.
— Назад в тюрьму поведут четверо. Ночь-то вон какая темная, вдруг убежишь.
Махмут невольно отступил на шаг.
— Зачем мне в тюрьму?
— Надо, — положил ему на плечо руку Крейз. — Город-то у нас, сам знаешь, крохотный. На одной улице чихнул, на другой кричат: будьте здоровы. Где простыли? Потерпи еще денек, другой. Пусть враги думают, что твоя песенка спета. А мы эту версию еще и приукрасим. Даже еще кое-кого на несколько дней упрячем за решетку.
— А отец? — вырвалось у Махмута. — Он же…
— Ходжамьяр и Магрипа о тебе знают все, что надо. Не беспокойся поэтому, — остановил Крейз жестом Махмута и, усмехнувшись, добавил: — Но только спать тебе на полу придется, раз топчан сломал.
— Ладно, на полу посплю, — усмехнулся и Махмут.
Вскоре под конвоем четырех чекистов он шагал по безлюдному городу через площадь к тюрьме. И даже конвоиры были уверены, что ведут очень опасного врага. Они не спускали с него глаз. В камере Махмут лег на пол и сразу заснул, будто захлопнул за собой дверь.