И Америка святыми
Переполненной была
Мы боролись упирались
Не хотели до стыда
И физически боялись
Клочьев мира и труда
Лучше биться бы в России
Лучше бы сидеть в тюрьме
Мы славянские мессии
Бледнолицые в уме
Пусть назавтра будет голод
Проживу последний день
Только Боже я ведь молод
Мне оковы не надень!
Ваша утварь. Ваша пища
Ваше рабское лицо
Наш сюда не писчи ищет
Нас сюда в конце концов
«Вид музыки меня ошеломляет…»
Вид музыки меня ошеломляет
Я музыку поскольку ненавижу
Меня её звучание швыряет
Лишаюсь я отдельности бесстыжей
Вид музыки меня связал со всеми
Какая ширь в кретине музыканте
Я ненавижу. я теряю время.
О музыкант в тоскливо-пошлом банте!
И новый в окружении волос
Мне одинаково невыносимы
Я посмотрел в Ти-Ви – один был бос
Угри прыщи повсюду разносимы
У их поклонниц – жирненьких девиц
Или девиц с преступными очками
Я видел ряд постыдно-тусклых лиц
вихляющих нелепыми чертами
Мне этот потный юноша уго́рь
Далёк фабрично-заводской ухмылкой
Орущий что-то с микрофонной вилкой
Американских для Витьков и Борь.
«Быть в мире лично свободным…»
Быть в мире лично свободным
С большими моими деньгами
Так учит мечтам народным
В окне телевизоров пламя
Так учат меня герои
Со вздутыми пиджаками
И учат меня другие
С длинными волосами
Интрига. Преступные тени
Улыбка в губах холодных
И я вне российской лени
Вдруг очнулся в толпе свободных
«Я дрожу. желаю я зайти…»
Я дрожу. желаю я зайти
В магазин индийский по пути
Я еду желаю изменить
И индийской пищи накупить
Я варить заставлю рис. пшено
Я индийцем стану всё равно
Это по прибытии в Америку
Я упал в едоцкую истерику
Ненавистен русский мне обед
И его проклятье – сон вослед
Пусть все мышцы у меня чисты
Будут. И покинут их мясы 
