Это была зима 1964–1965 гг. Я застал Володю Мотрича на самой вершине его горькой, необычной и в то же время по-русски обычной судьбы. Теперь, оглядываясь назад, в процитированных строчках вижу я этот режущий мой сегодняшний слух мещанский “шифонер”, фирменную бритву я ещё могу перенести. Перебирая в памяти его стихи, с удовольствием натыкаюсь на его милую, почти детскую песенку о деревянном человечке, который
…Жил он в комнате чердачной
Сто ступенек винтовых
И на каждой неудачу
Человечек находил
У человечка была возлюбленная — кукла, которая —
Из стекла цветные бусы
В битых стёклышках душа
Кукла к розовому пупсу
На свиданье тайно шла
И от куклы бессердечной
Убегал к себе наверх
Деревянный человечек
Деревянный человек…
Сам Мотрич жил не в чердачной комнате, но в подвальной. Чтобы попасть к нему в комнату, нужно было войти с террасы одноэтажного старого дома, в самом центре города, в комнату, где жили его мать-уборщица и бабка, продающая семечки порой на самом углу той же Сумской, зайти за знаменитый шифонер и открыть узкую дверь. Проследовав по тонкому длинному коридору, посетитель попадал в комнату Мотрича. На высоте человеческого роста окно, в углу рукомойник, кровать железная у стены, пачки стихов и вариантов на столе и пишущая машинка фирмы “Москва”.
Был он, я думаю, полугений <…>
И ещё: Мотрич был около 6 футов и худой; хорват, со всегда впалыми тёмными щеками. Обезьянки, казалось, ему только и не хватало. Когда напивался — гнусавил и становился наглым. Трезвый был изысканно вежлив и чист, как принарядившийся рабочий. Да он и был рабочий по всем данным: по рождению, воспитанию.
На улице очков не носил: но писал и читал в очках: смешных, провинциально-учительских, круглых, в роговой оправе. Стеснялся, конечно.
На Сумской /он жил рядом — на параллельной Рымарской/ — его ВСЕ знали как Поэта. И в автомате — варившая нам кофе тётя Женя знала его как поэта, и ВЕСЬ МИР вокруг автомата и нескольких книжных магазинов <…> знал Мотрича, он был как, скажем, харьковский Бродский, если не более, потому что он был ОДИН, он был как бы сразу Отец-поэт, не поэт — мальчик».
