Захар Петров – Муос. Падение (страница 69)

Как бы то ни было, это были счастливые месяцы. У Веры стали снова отрастать волосы, с коротким ежиком на голове она была похожа на подростка, чуть ли не ровесника Хынга. Один раз от Джессики она услышала непонятное слово «лейкемия», но переспрашивать, что этот диагноз значит и каковы ее шансы выжить, Вера не стала – слишком тревожно смотрела на нее подруга-доктор, не перестававшая пичкать ее пэтэйтуином. Не разделяя пессимизма врачихи, Вера появление волос восприняла как добрый знак, а значит, у нее есть еще время, и ни одной отпущенной ей минуты она уже зазря не потратит. Больше тревожило ее состояние Вячеслава. Он уже мог кое-как передвигаться по Резервации без посторонней помощи – по эскизу Джессики местный мастер из деревянных чурок и системы кожаных ремней соорудил ему протезы. Зато слово «туберкулез» для Веры толковать нужды не было, и Джессика диагноза этого не скрывала. Лекарства, давно приобретенные в Республике, уже заканчивались; а то, что могли сделать Джессика и ее помощники из собранных под землей и на Поверхности грибов, лишайников и трав, не лечило от туберкулеза. Вячеслав сильно кашлял, иногда с кровью, худел, но не терял бодрости духа. Порой он казался ребенком, который вроде бы и знает о том, что все люди умирают, но в то же время считает смерть чем-то далеким, к нему не относящимся. И Вера с ним не говорила ни о его болезни, ни о том, чем она может закончиться. Они оба были захвачены тем делом, которым занимались.

Днем они учили детей. Смышленые негритята, чуждые расовых предрассудков своих родителей, с удовольствием посещали уроки своих новых учителей. Несмотря на то, что Король был образованным человеком, наставником он оказался скучным, и только за счет авторитета и чрезмерной строгости ему удавалось удерживать внимание детей. Теперь же ребята с жадностью ловили каждое слово, срывавшееся с губ Веры и Вячеслава, которые старались не только научить их азам чтения, письма и счета, но во время каждого урока уносили их далеко за пределы их маленькой Резервации, в давние времена, к незнакомым странам и загадочным мирам. Им двоим удавалось поставить этих маленьких смуглых человечков в центре необъятной Вселенной, временно сузившей свои границы до их маленького поселения, но все так же лежащей у их ног и зовущей покорять пространство и делать новые открытия. По вечерам собирались взрослые. Не все из них искренне хотели получить новые знания: кто-то шел от безделья, кто-то – чтобы порисоваться перед Кингом, кто-то специально искал крамолу в речах пришлых, чтобы потом ее использовать против них. Но никто не мог оставаться равнодушным к тому, что рассказывали эти люди, и главное – к тому, как они это рассказывали. Кинг когда-то просто втолковывал информацию, которую считал важной, а потом проверял ее знание у своих учеников. Вера и Вячеслав никого не проверяли, но умудрялись так изложить материал, что слушающим казалось, что об этом новом они и сами уже догадывались, а может быть, даже знали, просто подзабыли, и теперь преподаватели лишь освежают их память. И учителям тоже было очень интересно вливать в мозги этих людей новую информацию. Вера представляла себя неотделимым звеном в растянувшейся на тысячелетия цепочке ученых, книжников и учителей, передававших будущим поколениям знания, накопленные поколениями прошлыми. Причем она чувствовала себя звеном в самой тонкой части этой цепочки: она, Вячеслав да где-то еще диггеры были, пожалуй, теми немногими в Муосе, а может быть, и во всей Вселенной, кто упрямо пытался протащить в дикое будущее наследие прошлых веков. Кто знает, быть может, кто-то из этих черноголовых слушателей так же будет делиться полученными от них знаниями со своими учениками, а те – со своими, и так эта последовательность не прервется и когда-нибудь в будущем приведет к новому бурному расцвету цивилизации. А если нет… Тогда надежда только на «Начала».

«Начала» занимали все свободное от обучения детей время Веры, Вячеслава и Хынга. Впрочем, у Хынга на это было больше времени – все, что преподавали Вячеслав и Вера, он давно знал, а для преподавания был слишком мал. Было удивительно, как этот подросток, пришедший из одного из самых диких племен Муоса, неутомимо и грамотно делает работу, сомнений в важности которой не испытывал ни секунды. У Хынга были отличные художественные задатки, и к тому же он был очень аккуратен. Именно он из пластиковых заготовок, реквизированных Верой в типографии Улья, изготавливал специальные печатные знаки – те, которых не хватало в принесенных из Улья шрифтах. Он же вырезал пресс-формы для гравюрных иллюстраций. Бумаги у них было предостаточно – в самый последний торговый поход Саха и Паха на все муони, заработанные ими за последний год в спецназе, приобрели большой рулон бумаги, который вдвоем едва притащили в Резервацию. Муони уже стали обесцениваться, но еще ходили, зато бумага после закрытия типографии стала одним из самых неходовых товаров, и владелец целлюлозной мастерской с удовольствием ее продал за бесценок. Вскоре первые страницы будущей книги вышли из-под ручного типографского пресса. Отпечатав полсотни экземпляров одного разворота, они приступали к следующему…

Они бы работали и ночью, но в поселениях шум после отбоя не приветствовался. Поэтому они укладывали Хынга и под его тихое мирное сопение шептались, попивая чай из все той же заветной кружки. Дрянное местное пойло из туннельных лишайников не шло ни в какое сравнение с тем ароматным напитком, который готовил когда-то Вячеслав в своей лаборантской. Важен был не чай, который они едва отпивали, а передаваемая из рук в руки кружка, обладавшая возможностями машины времени, на несколько часов забрасывавшей их в далекие-далекие времена и в памятную университетскую лаборантскую. А потом они ложились под одно одеяло и, крепко обнявшись, еще долго не могли заснуть, скупясь тратить на сон эти драгоценные мгновения наедине друг с другом. Дальше объятий они не заходили, какой-то непреодолимый барьер не пускал их на последнюю ступеньку их супружеских отношений. Быть может, Вячеслав видел проблему в их разнице в возрасте, своей болезни и в обрубленных ногах. Может быть, Вера боялась по своей вине нарушить пророчество о Деве-Воине на тот случай, если это предсказание все-таки о ней. А может, они оба понимали, что возможное появление ребенка просто немыслимо для них обоих в сложившейся ситуации.

Первые пятьдесят экземпляров книги были готовы. Они мало походили на обычные брошюрки, издававшиеся в типографии Республики, и даже на те красивые старинные книги, которые производили древние. Эта книга не должна быть слишком большой и приметной, чтобы бросаться в глаза поколениям наступившей дикой эпохи. И при этом ее размеры позволяли вместить объем информации, достаточный для того, чтобы приподнять человекообразного до уровня Человека, оживив его наследственную память и заставив работать кору головного мозга, забросив в нее начальный уровень знаний. Каждый квадратный сантиметр каждой страницы этого творения был заполнен информацией: знаками, смайлами, буквами, цифрами, иллюстрациями. Причем все было спроектировано предельно органично, любая страница была интеллектуальным гарпуном, метящим прямо в мозг. Они даже сэкономили на полях, а вместо обычного переплета, пожирающего значительную часть листа, использовали в каждом экземпляре пять скрепляющих колец из дорогой нержавеющей стали, на которые были нанизаны листы книги. Сами кольца крепились к обложке-коробке из такой же стали. Коробка замыкалась на защелку, механизм открытия которой был не слишком сложен даже для простака, но в то же время непосилен для человека, скатившегося до уровня животного. Закрывающаяся металлическая обложка, запирающий механизм и кольца переплета создавались учениками кузнеца – Сахой и Пахой. Внешне книга напоминала серебристую коробку с чеканкой, которую в равной степени можно было принять за обычную безделушку, интерьерное украшение или ритуальный атрибут религиозного культа. Но стоило правильно потянуть пару едва выступающих кнопок-тумблерков, и крышка коробки отщелкивалась, открывая чуть более пяти сотен водостойких страниц, испещренных знаками, текстом и мелкими гравюрками.

После гражданской войны в бригадах диггеров, поставившей под угрозу выживание этого народа и существование Поэмы Знаний, «Начала» стали единственной надеждой на сохранение знаний для будущих поколений. Вера и Вячеслав понимали, что, несмотря на все их хитрости, подавляющему большинству экземпляров «Начал» суждено быть сожженными в кострах, разломанными и разорванными, а может быть, просто потерянными, выброшенными и забытыми. Даже если какая-то часть экземпляров сохранится у выживших племен, это еще ничего не значит – они могут просто бесцельно валяться веками в их пожитках, исполнять роль подставки для чего-либо или стать неприкосновенным религиозным атрибутом. Даже если все-таки найдется какой-то смышленый дикарь, который справится с нехитрым замком и откроет эту книгу, наиболее вероятно, что маленькие гибкие кожицы на металлических кольцах его совсем не увлекут – он выбросит, а то и со злобой уничтожит выстраданное ими творение. И все же оставалась надежда на то, что кто-то когда-то увидит в черточках, точках, смайлах и крошечных рисунках на первых страницах какой-то смысл, заинтересуется и поймет несложную логику этой системы изображений. Тогда уже этот любопытный дикарь вряд ли сможет остановиться. Он будет штурмовать страницу за страницей и вскоре овладеет чтением и счетом, получит представление о происхождении и строении Муоса, планеты и Вселенной, узнает основные физические законы и алгоритмы логики, освоит азы практически всех отраслей знаний. Даже Джессика приняла участие в создании «Начал» – ею были заполнены три двухстраничных разворота книги, на которые она вместила изображение человеческого тела с расположением и назначением органов, основы гигиены, способы остановки кровотечения, предотвращение заражения, изображения нескольких целебных растений и грибов с описанием их фармакологических свойств, последовательность создания изобретенного ею антибиотика.